Бей изо всех сил

После нервного срыва во время игры, который приводит к дисквалификации, профессиональная гольфистка Зои уезжает в деревню к своим родным в Грецию, чтобы избежать излишнего внимания международного спортивного мира. В деревне Зои встречает десятилетнюю девочку, которая мечтает стать известной гольфисткой, и даёт ей уроки игры. Зои снова открывает для себя свои греческие корни и скрытую силу внутри себя, которая вдохновляет её на помощь жителям деревни в борьбе с жадным американцем, покусившимся на поля для гольфа, принадлежащие деревне.

Если вы видите эту страницу, значит с вашего IP-адреса поступило необычно много запросов. Дело в том, что экспрессивной наседке Пауле нужна твоя помощь. А дворню прокормить? Велено кормить Василия Волкова, – как хочешь, так и корми. Люди, все до одного, смеялись, глядя на Михайлова мерина: «Эй, ты – на воронье кладбище ведешь?

От духоты начали трещать и гаснуть лампады. Дворовые, конечно, бьют. Стрельцы привели в избу полуживого человека, – он лежал на полу и стонал, надрывая душу. Торчали кое-где гнилые сваи от снесенных недавно водяных мельниц. Сел на покрытую новой рогожей лавку, начал себя оглядывать, – все рваное. Покосился, – вот они как живут, богатые.

Посвистывают скворцы, задрав к солнцу головки. Царевича Ивана задушили, царя Петра сейчас кончают. Царица взмахнула рукавами, прильнула к Артамону Сергеевичу. Стрельцы плакали, слушая. Василий Васильевич торопливо отошел, закрыл глаза платочком. Но настала осень, от дождей взмесило грязь по колено на московских улицах и площадях.

Василий Волков, гоня на коне вдоль реки, наехал на рыбачий костер, – рыбаки повскакали с испугом, чугунок с ершами опрокинулся в огонь. Четыре раза плотно ели, да спали еще днем для приличия и здоровья. Прислал указ – вербовать всех конюхов и сокольничих в потешные. В чернилах – мухи. Скрипка, альты, гобои и литавры играли на хорах старые немецкие песни, русские плясовые, церемонные менуэты, веселые англезы.

Здесь только матерые казаки знали, где доставать воду. Войска с большой поспешностью двинулись назад, теряя людей, бросая обозы, и остановились только близ Полтавы. Раздобыть ли надо чего-нибудь, – Алексашка брал денег и верхом летел в Москву, через плетни, огороды, и доставал нужное, как из-под земли.

Старика без памяти отнесли в сани. Иные от облегчения пускали злого духа в шубу. Василий Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: «Милостивый господин пресветлый государь, посылаем тебе столовый для твоей милости запас. За ними пошли фонарщики со слюдяными фонарями на древках. Петр и Евдокия, стоя рядом, кланялись до полу.

Петру не то что отвечать, – читать эти письма было недосуг. Яшка отодвинул щеколду, и вошел Цыган. Под рев, свист и гиканье Тыртов вылетел из толпы. Налево стоял долговязый Петр, – будто на святках одели мужика в царское платье не по росту. Постоянно, запершись с ним, шептались, – и Петр их слушал. Воевать с двумя батальонами – Преображенским и Семеновским – и думать не приходилось.

Крестный, а крестный! Ах, Щелкунчик, миленький,— зашептала она,— пожалуйста, не сердись, что Фриц сделал тебе больно: он ведь не нарочно. Все дело в быстрой оценке положения и использовании момента. Почему ты не поспешил на помощь Щелкунчику, почему ты не поспешил на помощь мне, гадкий крестный?

Я имею в виду не кого иного, как сына вашего двоюродного брата. Поцеловала пастуха, пастушку, овечек; последним достала она из уголка своего любимца — краснощекого младенца — и поставила его позади всех других куколок. И сейчас же пастухи и пастушки исполнили прелестный балет, а охотники тем временем весьма искусно трубили в рога.

Привычный нам мир на грани исчезновения. Злобные папуасы покушаются на ее потомство. А рост плати монахам? Все стали холопами. Рысью вслед за санями и обозами проехали по площади вдоль белооблезлой стены с квадратными башнями и пушками меж зубцов. Звонче скрипели конские копыта. Софью увели. Мальчики побежали в подклеть, где давеча Алешка видел огонь в печи.

На берегу его стояли виселицы – по два столба с перекладиной. Закрутил головой, заплакал. – Убили меня, – сказал он кривой бабе. – Кто бил, за что, не помню. Что за хоромный наряд! Остановился без слов. За воротами стоят шалые девки, – ленятся работать. Айда, приставляй лестницы, ломись на крыльцо! Царевич Иван, отпихнутый, упал и заплакал.

Здесь же у околицы отрубили Хованскому голову. Плясать негде. Все сначала!.. – Никита Моисеевич, затвори-ка окошко, очень шумят, голова разболелась, – проговорила царица. Волков спросил, задыхаясь: – Мужики, царя не видали? – Давеча не он ли проплыл в лодке?.. Долго бы чесали бока, кряхтели и жаловались русские люди, но случилось неожиданное – подвалило счастье.

На губы, на мокрые носы липнут мухи. Табачный дым клубился в лучах, бивших сквозь круглые окошки двухсветной залы. Захлопнула окно и опустила кружевную занавеску. Была уже середина июля, а Крым еще только мерещился в мареве. И вот тебе на гетмана донос, прочти и пошли в Москву, не медли, потому что нам не под силу терпеть его своевольство: разбогател, шляхетство разорил, старшине казацкой при нем нельзя в шапках стоять.

И те, раскольники, ждут антихриста, – есть такие, которые его уже видели. Дошел слух о том и до Софьи. Перехитрили Василия Васильевича. По сей причине недобор приключился». Два свечника несли пудовую невестину свечу. Свечники подняли фонари, тысяцкий подхватил жениха под локти, свахи – невесту. Конные кучки их съезжались и разъезжались.

В избе мухи, что ли, надоедают? По неживым складкам одежды было заметно, что под ферязью на нем – кольчуга. Бояре, поднося ко рту платочек, с усмешкой поглядывали на него: несуразный вьюноша, и стоять не может, топчется, как гусь, косолапо, шею не держит… Софья по крайней мере понимает державный чин.

Тридцать тысяч стрельцов, жильцы, иноземная пехота, солдатский полк генерала Гордона прихлопнули бы потешных, как муху. Размашисто били копыта по сухой дороге. Старший советник суда сказал, что этого никак нельзя. Просто он огрубел от суровой солдатской жизни, а так он очень хороший мальчик, уж поверь мне!

Во всем ты один виноват. О, какое горе пришлось вам вынести! Племянник Дроссельмейера был в самом деле пригожий, складный юноша, который еще ни разу не брился и не надевал сапог. Что за гадость! Простите, дорогая мадемуазель Штальбаум,— сказал Щелкунчик, простите за такие жалкие танцы. Вдруг тихо зазвучала очень приятная, нежная музыка.

Отважная курица отстаивает свой курятник изо всех сил! Царская казна пощады не знает. И ждать надо: еще труднее будет… Завизжала где-то дверь, по снегу подлетела простоволосая девка-дворовая, бесстыдница: – Боярин велел, – распрягайте. В Мясницких низеньких воротах – крик, ругань, давка, – каждому надобно проскочить первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут на дыбы.

Василий Васильевич скрылся. Тут было тепло, сухо, пахло горячим хлебом, горела сальная свеча в железном витом подсвечнике. В серых волосах запеклась кровь. На одной висел длинный человек в лаптях, с закрученными назад локтями. Дай чистое надеть. – И вдруг заорал, застучал о лавку: – Баню затопи, я тебе приказываю, кривая собака!

Софья так бы и обхватила его, как волна морская, взволнованным телом. На иной, босой, одна посконная рубаха, а на голове – венец из бересты, в косе – ленты. Гул прошел по многотысячной толпе. Оттащили царицу, отшвырнули Петра, как котенка. И подле меня некто стоит. Остались без головы стрельцы. В избы со зверем не пускают.

Кажись, гребли прямо на Кукуй. Ласково заговорили поляки, что нельзя же допустить, чтоб поганые турки мучили христиан, и православным русским нехорошо быть в мире с турецким султаном и ханом крымским. Господи, хоть бы три, хоть бы два только года без войны… Он безнадежно махнул кружевной манжетой… Говорить, убеждать, сопротивляться – все равно – было без пользы.

Захмелевшие гости отпускали такие словечки, что девицы вспыхивали, как зори, румяные красавицы с пышными, как бочки, фижмами и тяжелыми шлёпами, хохотали, как сумасшедшие. Свет погас. – Сторожится девка, – прошептал Алексашка. Полки растянулись от края до края степи. Всех лает. Алексашка постоянно бегал к Лефорту в слободу и ни разу не возвращался без подарка.

Из Преображенского он вернулся задумчивый. Он не сдавался, – нарушив чин, вскочил, застучал тростью. – Безумцы! Ты чего мне привез, пес паршивый! – неистово закричал Волков. – Воруете! Дружка, в серебряном кафтане, через плечо перевязанный полотенцем, Петька Лопухин, двоюродный брат невесты, нес миску с хмелем, шелковыми платками, собольими и беличьими шкурками и горстью червонцев.

Василий Васильевич, стоя на возу, разглядывал в подзорную трубу пестрые халаты, острые шлемы, скуластые зло-веселые лица, конские хвосты на копьях, важных мулл в зеленых чалмах. Крыли палубы, кончали резать на корме деревянные морды. Ивашка зашевелил бровями. Умное лицо его было хмуро, нижняя губа плотно прикрывала верхнюю.

Без десятка вооруженных стольников Петр не выходил ни на двор, ни в поле. Борис Голицын настаивал: спокойно ждать в Преображенском до весны. Холмы, увалы, осиновые, березовые перелески. И он был прав: со стороны Фрица глупо было проситься в замок, который вместе со всеми своими золотыми башнями был меньше его.

Коня вам не требуется — у вас очень длинные ноги, так что вы отлично поскачете и на своих па двоих. Ходит маятник со скрипом. Но взгляните: виновница у ваших ног — покарайте, строго покарайте меня! В ранней молодости он, правда, изображал два Рождества кряду паяца; но этого ни чуточки не было заметно: так искусно был он воспитан стараньями отца.

Но это танцоры из нашего кукольного балета — они только и знают, что повторять одно и то же, а то, что охотники так сонно и лениво трубили в трубы, тоже имеет свои причины. Ворота замка распахнулись, и оттуда вышли двенадцать крошек пажей с зажженными факелами из стеблей гвоздики в ручках. Человечество почти истреблено, а те, кто выжил, изо всех сил цепляются за малейший шанс на спасение, но это способно лишь дать отсрочку неминуемой гибели.

Что ни год – новый наказ, новые деньги – кормовые, дорожные, дани и оброки. Ночевать велел. Над воротами теплится неугасимая лампада перед темным ликом. Мимо проехал шагом Василий Волков, хмуро опустив голову. Горели костры. На прокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. Нос, щеки, – все разбито.

Баба повела носом, ушла. На полу – ковры и коврики – пестрота. Но притворилась, что дремлет: сие было приличнее, – устала царевна, стоявши обедню, и почивает с улыбкой. – Софья, – чуть слышно позвал он. Глаза дикие. Резко затрещали барабаны. «Айда, айда», – завопили дикие голоса. Огромное тело Матвеева с разинутым ртом высоко вдруг поднялось, растопыря ноги, и перевалилось на уставленные копья.

Узнав о казни, в ужасе кинулись в Кремль, затворили ворота, зарядили пушки, приготовились к осаде, совсем как поляки, сто лет тому назад, когда Москву обложили войска новгородского купечества. Да и медведь до того жрал много, – все проедал, да и еще норовил завалиться спать на зиму. Наталья Кирилловна склонила голову и чуть шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки.

В Москве сразу поняли, что полякам туго и самое время с ними торговаться. Никиту сколько раз брали в плен, привязывали к дереву, чтобы не надоедал просьбами – идти стоять обедню или слушать приезжего из Москвы боярина. А будешь еще спрашивать, дьяку пожалуюсь… Дьяка тоже одолели мухи. В первый раз Петр сидел за столом с женщинами.

От белого света, от сухого треска кузнечиков кружились головы. Русским врет, с поляками сносится и им врет, а хочет он взять Украину в свое вечное владение и вольности наши отнять. Подарки он любил жадно, – чем бы ни одаривали. Кричат, что царь, и патриарх, и все духовенство посланы антихристом. Еще только брезжил рассвет, а уж в дворцовых сенях и переходах – не протолкаться.

Заворовались! – Дернул из воза кнут и начал стегать Ивашку. За ним двое дядьев, Лопухины, самые расторопные, – известные сутяги и ябедники, – держали путь: следили, чтобы никто не перебежал невесте дорогу. Вся свадьба переходами и лестницами медленно двинулась в дворцовую церковь. Это была передовая часть орды.

Бровкин удивился Санькиной смелости… «Ужо, – подумал, – за косы возьму!.. Недобро щурился на толпу. Лик покойный, ладони сложены на груди, и руки, и грудь, плечи, уши, венец жарко пылают камнями. И все будто озирался через плечо, будто не доверял, в каждого вонзался взором. Скоро – осенняя распутица, морозы, – стрельцов поленом не сгонишь с печи воевать.

Фриц согласился. Однако Мари не успела договорить. Панталоне тотчас всунул в рот длинные сухие пальцы и свистнул так пронзительно, будто звонко запели сто дудок враз. Меньше стука — вот в чем штука. С этими словами королева без чувств упала навзничь. На святках он был в красивом красном, шитом золотом кафтане, при шпаге, держал под мышкой шляпу и носил превосходный парик с косичкой.

Бонбоньерки на елках хотя и висят у них перед самым носом, но слишком высоко. Головы у них были из жемчужин, туловища — из рубинов и изумрудов, а передвигались они на золотых ножках искусной работы. Одна из душ инопланетных гостей пытается завладеть телом юной Мелани. Паула вооружена - она стреляет по папуасам-захватчикам без всякой жалости.

Лошадям задавать – избави боже, боярское сено… Цыган хотел было кнутом ожечь по гладкому заду эту девку, – убежала… Не спеша распрягли. Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, – как только жив остался! Алешка все не шел. За Москвой-рекой садился месяц. Алешка разулся. Стрельцы, указывая на него, кричали: – И с вами то же скоро будет… – Дремлете?

Мальчики жались ближе к печи, занимавшей половину избы. Бархатные налавочники на лавках. Наклонился, хрустя парчой. Скворцы на крышах щелкают соловьями, заманивают девок в рощи, на траву. Кинулось десятка два стрельцов, перелезли через решетку, выхватывая кривые сабли, – взбежали на Красное крыльцо.

Он же отвечает: антихрист грядет, стой, не ужасайся. Софья поспешила в Троице-Сергиево под защиту неприступных стен. Пришлось его продать с убытком. От горя и слез за эти годы Наталья Кирилловна постарела, только брови да когда-то огненные темные глаза остались от ее красоты. Волков помчался по улице туда, где толпились немцы.

Чтобы Никита не скучал у дерева, Петр приказывал ставить перед ним штоф водки. Вынув шелковый платок, помахал он вокруг себя, вытер лицо и козлиную бороду. – Э-эй, спите! – лениво прикрикнул он. – Разве вы писцы, разве вы подьячие? Лефорт поднес ему анисовой. Когда он вернулся, ведя в поводу двух оседланных лошадей, Петр все так же сутуло сидел, положив стиснутые кулаки на колени.

Вспомнились Василию Васильевичу черные тучи праха, бесчисленные могилы, оставленные в степях, конские ребра на всех дорогах. Носил Лефортовы кафтаны и шляпы. Запираются в монастырях и бьются с царским войском, посланным брать их в кандалы. Гул, как в улье. Голодные – отталкиваете руку, протянувшую хлеб… Да что же, господь помрачил умы ваши?

За ними сваха и подсваха вели под руки Евдокию, – от тяжелого платья, от поста, от страха у бедной подгибались ноги. Был уже восьмой час. Отряды конных поворачивали, съезжались, сбивались в плотную кучу. Под верхней палубой с каждой стороны в откинутые люки высовывалось по восьми пушек. Эдак-то всякому кидать наше добро…» Но спорить постеснялся.

Засуетились церковные служки. Поджался, – дело плохо. Народ голодает, посады, ремесленники разорены, купечество стонет. Похрапывали лошади, свистел ветер в ушах. Мне они не нужны. Когда она упомянула имя Дроссельмейера, Щелкунчик вдруг скорчил злую мину, и в глазах у него сверкнули колючие зеленые огоньки.

Всегда и впредь должен маятник скрипеть, песни петь. Созвали тайный государственный совет. Это он! Собственно говоря, Фриц прав,— сказал отец.— А пока можно поставить мышеловку. И в самом деле, вскоре Мари услыхала более громкий плеск и журчанье и увидела широкий лимонадный поток, который катил свои гордые светло-желтые волны среди сверкающих, как изумруды, кустов.

Что-то идет не так и в одном теле приходится сосуществовать двум сущностям: Мелани и гостье из вне. Их пустые животы - не ее проблема! И все спрашивают с помещика – почему ленив выколачивать оброк. Пошли в дворницкую избу ночевать. Выехали на Мясницкую… Вытирая кровь с носа, он глядел по сторонам: ох, ты!

Заяц разговаривал: – Выручили вы меня, ребята. На подоконниках – шитые жемчугом наоконники. У Софьи раскрылись губы. Хребет на него даром два месяца ломали… Эй! Застучали в медную дверь, навалились плечами. «Айда, айда, айда», – ревом пронеслось по толпе. Царица с обоими царевичами все еще была на крыльце, без памяти.

Начальствовать ополчением поручила Василию Васильевичу. Зимой Алешка, одевшись как можно жалостнее, просил милостыню. Всегда была в черном, покрытая черным платком. С верха он увидел царя и рядом с ним длинноволосого, среднего роста человека с растопыренными, как у индюка, полами короткого кафтана. Хозяевами морей оказались французы, голландцы, турки, а по всему балтийскому побережью – шведы.

Все бы вам даром жрать казенные деньги. В первый раз Петр попробовал хмельного. Алексашка заглянул ему в лицо: – Ты выпил, что ли? – Петр не ответил. Много телег было брошено. С загоревшимися щеками вспомнил сны свои о походах Александра Великого. Первый из русских заказал в слободе парик – огромный, рыжий, как огонь, – надевал его по праздникам.

Софья не спала ночь. Софья впилась в него взором. Хитрый был мужик, – понял: пронесло беду, пускай постегает, через полушубок не больно… Кнут переломился в черенке. За невестой две старые боярыни несли на блюдах, – одна – бархатную бабью кику, другая – убрусы для раздачи гостям. Митрополит не спешил, служа.

Сходящиеся кверху борта черно блестели смолой. Не послушал, взял. – Так… А свиньи? Степенный кучер и босой мужик верховой, сидевший на левой выносной, оглядывались. Заколебались хоругви, слюдяные фонари, кресты и иконы, поднятые на руках. Стрельцы поднимались от костра, с за-валины съезжей избы, откидывая рогожки, вылезали из телег.

В одном месте какая-то тень шарахнулась прочь, зверь ли – не разобрали, – или мужик, приехавший в ночное, кинулся в траву без памяти от страха. Нет, мои гусары куда лучше! Ах, какая я глупая девочка, ну чего я напугалась и даже подумала, будто деревянная куколка может корчить гримасы! И вот полки один за другим промаршировали перед Щелкунчиком с развевающимися знаменами и с барабанным боем и выстроились широкими рядами поперек всей комнаты.

Решили возбудить процесс против Мышильды и отобрать в казну все ее владения. Мы раздобыли его, он найден! Сказка крестного о твердом орехе ожила для Фрица и Мари. Необыкновенно бодрящей прохладой, услаждающей грудь и сердце, веяло от прекрасных вод. О, принц, дорогой принц! А девка неплохо устроилась: с двумя парнями зажигала, и ничего ей за это не было, любовь-морковь только))) А если серьезно, неплохой фильм.

А с мужика больше одной шкуры не сдерешь. Лодыри, и ведь – сытые! Народ валом валил вдоль узкой навозной улицы. В низкой, жарко натопленной палате лампады озаряли низкий свод и темную роспись на нем: райских птиц, завитки трав. На Данилином дворе два цепных кобеля рванулись на Алешку, задохнулись от злобы.

Деваться нам стало некуда с женами, малыми ребятами… Вконец обхудали… Жалованье нам не идет второй год. Алешка стащил колпак и начал креститься на башню. Теперь – что хотите, просите… Тело мое все избитое, ребра целого нет… Куда я теперь, – возьму лоток, пойду торговать? У стен – сундуки и ларцы, покрытые шелком и бархатом.

Купи, стрелец, с зайчатиной, пара – с жару, – грош цена… Все больше попадалось баб и девок за воротами, на перекрестках толпился народ. Заколыхались над головами откуда-то захваченные лестницы. Пошумели стрельцы. Ан – ведут нагого человека, – плоть-то у него вся смрад и зело дурна, огнем дышит, изо рта, из ноздрей и из ушей пламя смрадное исходит.

Алексашка на церковных площадях трясся, по пояс голый, на морозе, – будто немой, параличный, – много выжаливал денег. Уж и корону заказала для себя немецким мастерам. В одной руке – на отлете – он держал шляпу, в другой – трость и, смеясь вольно, – собачий сын, – говорил с царем. Ясно было, чего сейчас добивались поляки: чтоб охранять русскими войсками украинские степи от турецкого султана.

Скучное настало время – ни челобитчиков, ни даров. Анисовая полилась пламенем в жилы. Алексашка помог ему сесть в седло, легко вскочил сам и, придерживая его, шагом выехал из слободы. Много извозных мужиков осталось у телег, умирая от жажды. Быть по-вашему. Брил губу и щеки, пудрился. Под Хвалынском в горах тридцать раскольников загородились в овине боронами, зажглись и сгорели живыми же.

Бояре затихли. Волков, разгораясь, схватил Ивашку за волосы. Так вступили в Крестовую палату. В церкви было холодно, дуло сквозь бревенчатые стены, за решетками морозных окошек – мрак. Скача, татары развертывались лавой. Как назло, вторую неделю листок не шевелило на деревьях. Я и так всегда помалкиваю.

Сквозь раздавшихся бояр и дворян двинулся крестный ход. Собралось их около полусотни. Каждый день генерал Зоммер устраивал смотры и апробации, – от пушечных выстрелов едва не все стекла полопались во дворце. Нужно было поспеть в Троицу вперед Софьи. Мари тоже потихоньку отошла: и ей тоже наскучили танцы и гулянье куколок в замке.

Все пушки Фрица, сопровождаемые пушкарями, с грохотом выехали вперед и пошли бухать: бум-бум! .. Не пугайся, мой дружок. Но король полагал, что пока это не помешает Мышильде, когда ей вздумается, пожирать сало, и потому поручил все дело придворному часовых дел мастеру и чудодею. Игрушечный мастер был очень польщен, что его сыночку предстояло жениться на принцессе и самому сделаться принцем, а затем и королем, и потому он охотно доверил его звездочету и часовщику.

Неподалеку медленно текла темно-желтая река, распространявшая необычайно сладкое благоухание, а на берегу сидели красивые детки, которые удили маленьких толстых рыбок и тут же поедали их. Вот мадемуазель Мари Штальбаум, дочь весьма достойного советника медицины и моя спасительница. Понравится больше женской аудитории.

Истощало государство при покойном царе Алексее Михайловиче от войн, от смут и бунтов. Осенью пришлось, с голоду, за недоимку отдать его боярину в вечную кабалу. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили за полы, с прохожих рвали шапки, – зазывали к себе. Под темными ликами образов, на широкой лавке, уйдя хилым телом в лебяжьи перины, умирал царь Федор Алексеевич.

Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. Полковники нас замучили на надсадной работе. Они пошли через площадь. Сказал: – Награды нам никакой не надо, пусти переночевать. Михайла подошел к нему, поклонился – пальцами до ковра. Софья всколыхнулась, неизъяснимое желание прошло по спине, горячей судорогой растаяло в широком тазу ее.

Их приставили к окнам Грановитой палаты, к боковым перилам крыльца. Полки потребовали жалованные грамоты, где бояре клялись ни ныне, ни впредь никакими поносными словами, бунтовщиками и изменниками стрельцов не называть, напрасно не казнить и в ссылки не ссылать. За ним царь наш последует, и власти, и бояре, и окольничьи, и думные дворяне… И плюнул я на него, дурно мне стало, ужасно… Знаю по писанию – скоро ему быть.

Бога гневить нечего, – зиму прожили неплохо. В Преображенском дворце пустынно, только челядь бегает на цыпочках, да по темным углам шепчутся старухи – мамки, няньки. Петр слушал, грыз ноготь. Три с половиной месяца спорили поляки: «Нам лучше все потерять, чем отдать Киев». С ними он ходил походами по деревням и монастырям вокруг Москвы.

Он глядел на смеющуюся Анхен. Над лугами стелился туман. Иные брели на север к Днепру. Там ему учинили допрос. Кое-кто из челяди начал уже величать его Александром Данилычем. И под Нижним в лесах горят люди в срубах. Сидела у окна, сжав губы, чтобы не дрожали. Он, покачав чревом, чтобы сползти к краю лавки, встал: коротконогий, с широкой спиной, с маленькой приглаженной головой, ушедшей в плечи.

Невесту посадили под образа. Жалобно скрипел флюгер на крыше. Донесся пронзительный вой. Лениво плыли над озером облака с синими донцами. Цыган встал. И – ни живой души, только кое-где слышался густой храп. Московский митрополит поднес образ Ивану. Стояли не шумно, будто это дело их не касалось. Часто среди ночи Петр будил Алексашку, кое-как накидывали кафтаны, бежали проверять караулы.

Только она постаралась сделать это не заметно, не так, как братец Фриц, потому что она была доброй и послушной девочкой. Подумай, ты ведь такая крепкая, и потом, ты совсем здорова — ишь какая ты круглолицая и румяная. И Мари увидела, как в густые полчища мышей полетело Драже, напудрив их добела сахаром, отчего они очень сконфузились.

Мышильда с небольшой кучкой уцелевших родичей покинула эти места скорби и плача. Наши путники очень испугались, увидев принцессу. Но и под плитой и на плите все было спокойно. Подойдя ближе, Мари заметила, что рыбки были похожи на ломбардские орехи. Не брось она в нужную минуту туфельку, не добудь она мне саблю вышедшего на пенсию полковника, меня загрыз бы противный мышиный король, и я лежал бы уже в могиле.

Старайся держаться в середине экрана, не подходя близко к краям, ведь оттуда может резко выскочить смертоносный каток голодного туземца и раздавить Паулу! Как погулял по земле вор анафема Стенька Разин, – крестьяне забыли бога. Мальчишка большеглазый, в мать. За высокими заборами – каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки.

Под образами у накрытого стола сидели двое – поп с косицей, рыжая борода – веником, и низенький, рябой, с вострым носом. – Вгоняй ему ума в задние ворота! – кричали они, стуча чарками. Тятька по все дни пьяный, жениться хочет. А жить с чего? По той ее стороне тесно громоздились дощатые лавки, балаганы, рогожные палатки.

Степка в ответ кивнул. Почувствовала, что он – нетерпелив. Чем ближе к Всехсвятскому мосту через Москву-реку, тем стрельцов и народу становилось больше. Выйду, поговорю с ними… Эй, послали за патриархом? Приев и выпив кремлевские запасы, стрельцы разошлись по слободам, посадские – по посадам. Выблядков его уже много, бешеных собак…» Теперь понятно было, что требовать.

И опять – просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Царь хоть юн, но духу старушечьего не переносит: увидит, как нянька какая-нибудь, закапанная воском, пробирается вдоль стены, так цыкнет, – старушечка едва без памяти доползет до угла. И все немцы стояли бесстыдно вольно. Русские не торопились, стояли на своем, прочли полякам все летописи с начала крещения Руси.

Немецкое платье и парик принял под расписку стольник Василий Волков и с бережением отнес в государеву спальню. От музыки в нем все плясало, шея раздувалась. Пышно раскинулись осенние звезды. Полки роптали… Воеводы, полковники, тысяцкие собирались в обед близ полотняного шатра Голицына, с тревогой глядели на повисшее знамя.

Стоял, как истукан, одни кисти рук да палочки летали – даже не видно. От таких разговоров Наталье Кирилловне страшно бывало до смертной тоски. Верка, ближняя женщина, дышала на замерзшее стекло: – Матушка, голубушка, – едет! Холодно было смотреть в раскосые темные глаза его. Оба мои холопы! Миску с хмелем, мехами и деньгами, блюда с караваями поставили на стол, где уже расставлены были солонки, перечницы и уксусницы.

Их затягивало пылью, гонимой русским в лицо. Поднятые паруса только плескались, повисали. Покосился на Саньку. Невдалеке от берега стояли четыре осмоленных корабля, их высокие кормовые части, украшенные резным деревом, с квадратными окошечками, отражались в зеленоватой воде. Царь ущипнул редкую бородку, оглянулся на Софью.

Вздрогнув от холода, угрюмо звал Алексашку, брел спать. Упало несколько лошадей. Такая замысловатая игрушка не для неразумных детей. А часы на стене зашипели, захрипели все громче и громче, но никак не могли пробить двенадцать. Однако мыши все наступали и даже захватили несколько пушек; но тут поднялся шум и грохот — трр-трр!— и из-за дыма и пыли Мари с трудом могла разобрать, что происходит.

Мои сыновья, кумовья и тетушки убиты. Маленькое туловище с тощими ручонками и ножками едва держало бесформенную голову. Ах, каково пришлось бедной Мари на следующую ночь! Немножко подальше на берегу раскинулась очаровательная деревушка. О мадемуазель Штальбаум! Трек в конце - один из любимых. Бей по мишеням, простреливая дикие заросли кактусов, и не теряй времени - папуасы все ближе и ближе.

По вихрам видно – бьют его здесь. Церквей – тысячи. Сегодня он не мог стоять заутрени, присел на стульчик, да и свалился. Третий, грузный человек, в малиновой рубахе распояской, зажав между колен кого-то, хлестал его ремнем по голому заду. Мачехи боюсь. Торговать в городе нам не дают, а в слободах тесно… Немцы всем завладели.

Федька Заяц стонал на лавке под тулупом, – не мог владеть ни единым членом. Все же, не как холопу, а как дворянскому сыну, подал влажную руку – пожать. – Садись, будь гостем. Дело неотложное… Софья схватила его руки, прижала к полной груди и поцеловала их. Весь берег, как мухами, обсажен людьми, – лезли на навозные кучи – глядеть на Кремль.

И все пошло по-старому. Стрельцы кинулись в Кремль. Тем и кончилась их воля. Дела по горло: на утренней заре в туманной реке ловить рыбу, днем – шататься по базарам, вечером – в рощу – ставить силки. Бояре в Преображенском не бывают, – здесь ни чести, ни прибытка. Волков соскочил с коня, протолкался и стал перед царем на колени. – Милостивый государь, царица матушка убивается: уж бог знает что про вас думали.

Служба в потешном войске была тяжелая – ни доспать, ни доесть. Еще только светало, а Петр уже вскочил с лавки, где спал на кошме под тулупчиком. Стиснув челюсти, он ломал в себе еще темные ему, жестокие желания. В Преображенском уже кричали петухи. Но никто не решался пойти и сказать: «Уходить надо назад, покуда не поздно.

Петр кинулся к нему, схватил за уши, удивясь, глядел в глаза, несколько раз поцеловал. – В первую роту барабанщиком!.. Петенька веселился, забавлялся, не ведая, какой надвигается мрак на его головушку. Остановились у Красного крыльца. Заводить флот – вот что надо. Стоит чистый юноша, в дорогом сукне, ясных пуговицах, накладные волосы до плеч, на боку – палаш.

Петр опять покосился – рука Евдокии дрожит не переставая. Труба задрожала в руках Василия Васильевича. Петр не отходил от Картена Брандта. Тихо пошел к воротам. Между мачтами летали чайки. Руки ее, тяжелые от перстней, разнялись и взяли образ плотно, хищно. Я везу царский указ – хватаете: это воровство, измена… – Замолчи. – Овсей замахнулся самопалом.

В ближайшем яме 3 Ям – постоялый двор. Но тут мать попросила показать ей внутреннее устройство и удивительный, очень искусный механизм, приводивший в движение человечков. Мари глянула туда: большая золоченая сова, сидевшая на часах, свесила крылья, совсем заслонила ими часы и вытянула вперед противную кошачью голову с кривым клювом.

Бьют часы, коль срок им выпал. Берегись, королева: как бы королева мышей не загрызла малютку принцессу! Все случилось так, как прочитал в гороскопе придворный звездочет. У нее по руке бегали ледяные лапки, и что-то шершавое и противное прикоснулось к щеке и запищало и завизжало прямо в ухо. Народ в нем живет красивый, но очень сердитый, так как все там страдают зубной болью.

Да, фильм умный и романтический. Не сворачивая с пути и подставляя себя под пули, они огибают очередную линию кактусов, неизбежно подбираясь к воинственной наседке. От тягот бегут на Дон, – откуда их ни грамотой, ни саблей не добыть. Покосился Иван на сына, жалко стало, ничего не сказал. И большие пятиглавые, и маленькие – на перекрестках – чуть в дверь человеку войти, а внутри десятерым не повернуться.

Исполосованный, худощавый зад вихлялся, вывертывался. «Ай-ай, тятька!» – визжал тот, кого пороли. Сейчас меня бьют, а тогда душу вытрясут… – Они вытрясут, – поддакнул Алешка. Ныне уж и лен и пряжу на корню скупили. В калашном ряду дымили печки, – запахло пирогами. Ничего не поделаешь, – Заяц поверил.

Ресницы ее были влажны от избытка любви. В зеркальной воде, едва колеблемой течением, спокойно отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен и золотые купола кремлевских церквей, церковенок и соборов. Исступленные, в темных впадинах, глаза его устремились на низенькие окна под сводами. Ничего не случилось.

Волков поклонился низко и хмуро, не глядя на засмеявшихся, степенной рысью поехал докладывать царице. Удача была велика, но и податься некуда, – приходилось собирать войско, идти воевать хана. Дождь ли, зной ли несносный, – взбредет царю – иди, шут его знает куда и зачем, пугать добрых людей. За парик он схватился за первое, примерил, – тесно! – хотел ножницами резать свои темные кудри, – Волков едва умолил этого не делать, – все-таки добился – напялил парик и ухмыльнулся в зеркало.

Ледяная рука Петра, вцепившись в Алексашкино плечо, застыла, как неживая. Чем дальше – тем страшнее, за Перекопом – мертвые пески». Гамалей и Солонина, выхватив сабли, кинулись к нему. Так и в батальоне оказалась у Алексашки своя рука. Народ забыл смирение и страх… Живыми в огонь кидаются, этот ли народ не страшен!

В морозный вечер много гостей собралось в аустерии. Все может быть и Алеша… Что тут будешь делать? У Лопухиных натянулись, высохли глаза, – боялись, не совершить бы промаха. У митрополита затряслась лысая голова, к нему подскочил Борис Голицын, шепнул что-то. Его конь, привязанный к возу, шарахнулся, обрывая узду, – из шеи его торчала оперенная стрела… Наконец! – надрывно грохнули пушки, затрещали мушкеты, – все закрылось клубами белого дыма.

С тех пор его и не видели на деревне. Из кареты вылез Лев Кириллович, морщась, потер поясницу, – намяло дорогой: хоть и не стар он еще был, но тучен от невоздержанности к питию. Не переставая глядеть на луч, она сошла со скамеечки. Старый стрелец остановил его: – Нe трогай, он человек подневольный. – То-то, что я подневольный.

Отсюда – ямщик. переседлали, не передохнув, поскакали дальше. Дроссельмейер разобрал и снова собрал всю игрушку. Тик-и-так, тик-и-так! Мыши вводили в бой все свежие и свежие силы, и серебряные пилюльки, которые они бросали весьма искусно, долетали уже до самого шкафа. Ах, крестный Дроссельмейер,— воскликнул Фриц,— сегодня ты опять такой потешный!

Наконец король в сокрушении сердечном обещал дочь и королевство тому, кто расколдует принцессу. Я ускользну — я в щель шмыгну, под пол юркну, не трону сала, ты так и знай. В то же мгновение Мари заметила красивый городок, в котором все дома сплошь были пестрые и прозрачные. О, благородная спасительница нашего возлюбленного царственного брата!

Первая разборка - поистине веселая война на территории куриной фермы! Конь плелся дорожной рысцой, весь покрылся инеем. Алешка молча, низко поклонился отцу. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Положили под образа. Алешка обмер. Уйдем с цыганами бродить?.. Он всю Москву проглотит… Страшны были стоны избитого человека.

Баба уложила в лотки под ветошь две сотни пирогов. Сел и Михайла. Подошла к зеркальцу – поправить венец, и рассеянно скользнула по своему отражению – некрасива, но ведь любит… – Пойдем. Но неспокойны были разговоры в народе. С той стороны к цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших на лестницы.

А иные говорили и тверже: «Пора государыне царевне в монастырь, полно царством-то мутить». Вольные грамоты взяты были назад. Алексашка только сплевывал сквозь зубы на три сажени. А велик ли прок от них? Петр встретил его на Яузе: плыли в тяжелом струге, челядинцы нескладно гребли, стукаясь уключинами.

Иной раз потешных будили среди ночи: «Приказано обойти неприятеля. Руки он в этот раз вымыл мылом, вычистил грязь из-под ногтей, торопливо оделся в новое платье. Умора, как это было смешно! Около дворца он вдруг выгнул спину, стал закидываться, ухватил Алексашку за шею, прижался к нему. Василий Васильевич в эти часы отдыхал в шатре, сняв платье, разувшись, лежа на коврах, читал по-латыни Плутарха.

Когда дни стали коротки, гололедицей сковало землю, из низких туч посыпало крупой, – начались в слободе балы и пивные вечера с музыкой. Бывало раньше, – приедут ближние бояре, – он хоть часок посидит с ними на отцовском троне в обветшалой Крестовой палате. Верка опять подхватила ee, – «вот соскучилась-то сердешная!».

Отрок не уходил, не отвязывался. Не шевелились, не дышали. Митрополит заторопился, певчие запели быстрее. О панцирь Василия Васильевича звякнуло железо стрелы – как раз против сердца. Все же, закутанный в тулупчик, он весь день был на верфи, – сердился, кричал, а когда и дрался за леность или глупость.

Ждал, когда кто-нибудь подойдет. Шакловитый, подавшись вперед на стуле, пристально глядел на Василия Васильевича. Я царю слуга. Евдокия очи исплакала, дожидаясь лапушку, – была она брюхатая, на четвертом месяце, – дождалась и опять не осушала слез. Когда вдали выросли острые кровли крепостных башен и разгоревшаяся заря заиграла на куполах, Петр остановил лошадь, обернулся, оскалился… Шагом въехал в монастырские ворота.

Не хрипите громко так! Вы и понятия не имеете, дорогие мои слушатели, что здесь творилось. Дорогой господин старший советник, это ведь действительно странная шутка. Ну, на сегодняшний вечер довольно. Ловко очистил он ядрышко от приставшей кожуры и, зажмурившись, поднес, почтительно шаркнув ножкой, принцессе, затем начал пятиться.

Щелкунчик заторопился дальше, а Мари, сгорая от нетерпения, не отставала от него. Затем дамы отвели Мари и Щелкунчика в покои замка, в зал, стены которого сплошь были сделаны из переливающегося всеми цветами радуги хрусталя. Классный фильм, а если точнее классный роман. Уморительные звуки и харизматичная курица-воительница абсолютно точно поднимут тебе настроение.

Чай, смилуется, – съезди заместо меня в Москву. Заснувшие на коленях старухи. От воды у него ноги раздуло, как бревна, и брюхо стало пухнуть. Рябой замигал на Алешку голыми веками. В лесу можно медвежонка поймать. Страшны, темны слова стрельца. Алексашка оставлял без внимания, – дадут ли по затылку, обругают: до всего ему было дело.

На Степкиной обритой голове – вышитая каменьями туфейка. Софья, быстро подойдя, по-монашечьи наклонила голову. За твердынями стен, где пестрели чудные, нарядные крыши боярских дворов и государева дворца, – в этой майской тишине творилось неладное… Что доподлинно, – еще не знали. Патриарх поднял сухую руку и погрозил.

Оставалось одно средство, и Софья гневно пригрозила: – Хотите променять нас на шестерых чернецов – мужиков – невежд? Начальником стрелецкого приказа назначили Шакловитого, скорого на расправу. Больше уже не оглядывался, – слышал: все ближе за спиной топали сапожищи, со свистом дышал Данила. Лениво слезут с коней у крыльца, подойдут к царицыной ручке, сядут и – молчат, вздыхают.

Жарко блестели, от крыши до земли, обитые медью стены дома. Переправляться вплавь через речку…» Некоторые и тонули в речках по ночному времени. Подвязал, как его учил Лефорт, шейный белый платок и на бедра, поверх растопыренного кафтана, шелковый белый же шарф. Петр раскачивался, опрокидывая длинными руками посуду вокруг себя.

Великие тени, поднимаясь с книжных страниц, укрепляли бодростью его угнетенную душу. Ночью в цепях его увезли на север. Посредине золотыми чернилами вирши: «С сердечным поклоном зовем вас на кружку пива и танцы», а если прочесть одни заглавные буквы – выходило «герр Петер». Трон прожгли, окно разбили.

Иоганн Монс откупорил третью бочку пива. А может, и в самом деле это пропавший Алешка? У Петьки Лопухина, когда уходил, дрожал бритый вдавленный затылок. Петр продолжал сильно сжимать ее руку, глядя, как под покровом все ниже клонится голова жены… Повели вкруг аналоя. Содрогнувшись, перекрестил это место… Стреляли более часу… Когда развеялся дым, на равнине билось несколько лошадей, валялось до сотни трупов.

Понял? – И оба захохотали опять. Ленясь сам позвать, кряхтел. Сильвестр Медведев в малиновой шелковой рясе, осторожно беря и покусывая холеную воронова крыла бороду, тоже глядел на Голицына. А вы кому слуги? Встречая мужа, хотела бежать на дорогу, да не пустили старухи. Царя сняли с седла, внесли, полуживого от стыда и утомления, в келью архимандрита.

Слышит все король мышиный. Раз за разом бухали пушки: прр-прр! .. Не сердись, что я не выцарапал мышиному королю все четырнадцать глаз сразу,— этого нельзя было сделать. Ну, дети, теперь вы знаете,— так продолжал на следующий вечер Дроссельмейер,— почему королева приказала столь бдительно стеречь красоточку принцессу Пирлипат.

Полно, успокойся, деточка,— сказала она,— мы прогоним гадкую мышь! Вскоре повеяло дивным благоуханием роз, и все словно озарилось нежно мерцающим розовым сиянием. Принцессы уговорили Мари и Щелкунчика присесть и сказали, что они сейчас же собственноручно приготовят им угощение. Фильм для подростков.

Прильнув к стволам, на проезжего глядели пушистохвостые белки, – гибель в лесах была этой белки. Алешка степенно кивнул: «Хорошо, батя». Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая – трубой – соболья шапка боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. Вызвали немца-лекаря. Поп разинул большой рот, крикнул густо: – Еще чадо, лупи его заодно!

Переглядывались гостинодворцы. Лез сквозь толпу к лавкам, заговаривал с купцами, приценивался, отпускал шуточки. Алешка тоже покрикивал с приговором. Михайла негромко, – прилично, – вздыхал. Верхним боярам крылья пообломаю. Стрельцы шумели, не переходя моста, охраняемого с кремлевской стороны двумя пушками.

Посадский человек от нестерпимых даней и поборов выл на холодном дворе. Стали договариваться. Многие полки разослали по городам. Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. Говорить мало о чем найдется с опальной царицей. Озаренные закатом, медленно приближались черепичные кровли, острые шпили, верхушки подстриженных деревьев, мельницы с флюгерками, голубятни.

За леность или за нети, – если кто, соскучась без толку шагать по дорогам, сказывался в нетях, хотел бежать домой, – таких били батогами. Волков, служа ему, дивился: не в обычае Петра было возиться с одеждой. Когда солнце склонилось за мельницы и в раскрытые окна повеяло прохладой, Лефорт подал руку восьмипудовой мельничихе, фрау Шимельпфениг, и пошел с нею в менуэте.

Здравствуй, батюшка мой, на многие лета! Надо было поторопиться выбирать нового гетмана: казачьи полки разбили в обозе бочки с горилкой, перекололи гетманских слуг, посадили на копье ненавистного всем гадяцкого полковника. Только смеркалось, Алексашка подавал к крыльцу тележку об один конь (верхом Петр ездить не любил, слишком был длинен).

В паникадилах горели свечи. Он сбросил ватный жилет и остался в одной фуфайке. Да что из того, – высоко, значит, птица поднялась. Трещали лампады, не колебалось пламя свечей. Евдокия опустилась на колени, припала лицом к сафьяновым сапогам мужа. Татары, отбитые огнем, уходили за окоем. Полсотни потешных, отписанных от полков, обучались здесь морскому делу: травить и крепить концы, лазить на мачты, слушать команду.

Спросил, не роняя достоинства, где царь. – А шерт его снает, – ответила усатая голова и опять повалилась на канаты. В спальне на столе горела одна свеча. Смотрите, стрельцы, не прогадайте. Вырвалась, в сенях кинулась к мужу дорогому, – вошел он длинный, худой, чужеватый, – прильнула лицом, руками, грудью, животом… Лапушка поцеловал жесткими губами, – весь пропах дегтем, табаком.

Он вел себя тихо и скромно, словно спокойно ожидая, когда дойдет очередь и до него. Трик-и-трак, бум-бум! Др-др! .. Если тебе хочется послушать, я охотно расскажу, как такое уродство появилось в его семье и стало там наследственным. Как же было ей не бояться, что Мышильда выполнит свою угрозу — вернется и загрызет малютку принцессу!

Ах, милый, добрый господин Дроссельмейер! Мари заметила, что это был отблеск розово-алых вод, со сладостно-мелодичным звуком плескавшихся и журчавших у ее ног. Они тут же достали разные горшочки и мисочки из тончайшего японского фарфора, ложки, ножи, вилки, терки, кастрюльки и прочую золотую и серебряную кухонную утварь.

Вот как нужно охранять свой дом! От работы не бегаем, терпим. Иван стал разуваться, и – бойкой скороговоркой, будто он веселый, сытый: – Это, что же, каждый день, ребята, у вас такое веселье? Оттуда худой, длинный человек с длинной бородищей кричал, махал бумагой. Он выпустил воду, и царь затих, – стал тихо отходить.

А плясать злее меня нет на Москве. Не очень-то верилось, чтобы кукуйские немцы избили этого купчишку. Алешка, разинув рот, едва за ним поспевал. Не успели дойти до реки, как пришлось вернуться за новым товаром. – Вас, ребята, мне бог послал, – удивился Заяц. Шутка ли! – Присмотри деревеньку, да и оговори того помещика.

Там виднелись пешие и конные жильцы – дети боярские, служившие при государевой особе. Наталья Кирилловна кинулась к патриарху. Стонало все мелкое купечество. Дрогнули стрельцы, закружились головы. Народ стал тише воды ниже травы. На переднем сидел верхом немец в чулках и широкополой шляпе. Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила.

Другие два охраняли сквозные золоченые ворота. В последнее время приставили к войску воеводу, или – по-новому – генерала, – Автонома Головина. Примеряя узкие башмаки, он заскрежетал зубами. Округло поводя рукой, он встряхивал обсыпанными золотой пудрой локонами, приседал и кланялся, томно закатывал глаза.

Подай тебе, господи, враги побеждати. По всему стану раздавались крики и песни, ружейная стрельба. Вдвоем они закатывались на Кукуй. Через верную женщину намекнули Лопухиным. Бояре сидели по скамьям. Шея его была сизая. «Эй, Иоганн, ты бы вышел постоять на морозе, у тебя много крови». Ивашка обомлел.

Подражая ангельскому гласу, нараспев, слабо проговорил митрополит: – Дабы душу спасти, подобает бо мужу уязвляти жену свою жезлом, ибо плоть грешна и немощна… Евдокию подняли. Было приказано варить обед, поить коней. Учил их иноземец, выходец из Португалии, – Памбург, крючконосый, с черными, как щетка, усами, злой, сатана, морской разбойник.

Лев Кириллович пошел по берегу, ища человека русского вида, и, уже не стесняясь, пхнул одного в лаптях. Страусовые перья над балдахином кровати бросали тени через весь потолок, где кони с крыльями, летучие младенцы и голоногие девки венчали героя с лицом Василия Васильевича. Был хорош Хованский, а что с ним сделали?

Отрывок представлен для ознакомления. Правда, он был не очень складный: чересчур длинное и плотное туловище на коротеньких и тонких ножках, да и голова тоже как будто великовата. Ну, часы, напев старинный! Трах-тарарах-трах-тарарах! .. Но почему у него нет сабли? Как-то, уже в полночь, одна из двух обер-гофнянек, которые сидели у самой колыбельки, вдруг очнулась, словно от глубокого сна.

Что могу сделать для вас я, бедная, несчастная девочка? Ах,— в восторге воскликнула Мари,— да ведь это же то самое озеро, что как-то пообещал мне сделать крестный! Прекрасно сознавая, что тоже кое-что в этом понимает, Мари втайне желала сама принять участие в занятии принцесс. Мне оч понра!!!

А в Москве бояре в золотых возках стали ездить. Отужинали рано. Тогда выезжал дворянин, богато ли, бедно ли вооруженный, один или со своими ратниками, и скакал к столу. Потемнели глазные впадины, заострился нос. Из-под ног его, подхватив порточки, выскочил мальчик, с бело-голубыми круглыми глазами. Потом я вернусь.

Побежали покупать пироги, пить горячий, на меду, сбитень. – Я тебе толкую – со мной не пропадешь, – сказал Алексашка. Михайла Тыртов третью неделю шатался по Москве: ни службы, ни денег. Пусторослев: «Так, мол, и так, сказаны Чижовым на государя поносные слова». Стояла она, опустив голову и руки. Поверх белых кафтанов на них навешаны за спиной на медных дугах лебединые крылья.

Худел мелкопоместный дворянин. Кто-то крикнул: «Черт ли нам в старой вере, то дело поповское, бей раскольников». И опять над Москвой, над всей землей повисла безысходная тишина. Алексашка сейчас же вильнул к задним колесам, повис на оси, вскарабкался на запятки кареты. Что ей ответить? Будто наяву виделся город из тридевятого царства, тридевятого государства, про который Петру еще в колыбели бормотали няньки.

Человек он был гораздо глупый, но хорошо знал солдатскую экзерцицию и навел строгие порядки. В девять часов (по новому счету времени) пришел Никита Зотов – звать к ранней обедне. Фрау Шимельпфениг, удовлетворенная и счастливая, плыла в огромных юбках, как сорокапушечный корабль, разукрашенный флагами.

Он стоял, пышно одетый, но весь будто потраченный молью: борода и усы отросли, глаза ввалились, лицо желтоватое, редкие волосы слежались на голове… Софья едва сдерживала слезы. Монс рассеянно улыбнулся, сам не понимая, что с ним. Сощуренные глаза его быстро посматривали, – не видал ли эти деньги кто из челяди?

Сваха взялась за концы покрывала: «Гляди, гляди, государь», – и, подскокнув, сорвала его с молодой царицы. Раненых положили на телеги. Русские про него говорили, что будто бы его не один раз за его дела вешали, да черт ему помог – жив остался, попал к нам. Суровый старец-целовальник принес штоф вина и свечу.

Сам Василий Васильевич лежал на лавке, на медвежьих шкурах. Волков захрапел, поднял руки, завалился. Пошел с женой к матери – поклонился. В Вашем браузере отключен JavaScript. Зато по щегольской одежде сразу было видно, что это человек благовоспитанный и со вкусом. И… "бим-бом, бим-бом! " — часы глухо и хрипло пробили двенадцать ударов.

Ну, ты, неугомонный,— проворчал старший советник суда,— никак на тебя не угодишь! Все вокруг было охвачено сном. О, злой рок! Ах, я бедная, бедная девочка! Дяде никогда не смастерить ничего подобного. Та-ра-ра-бух!— и Мари упала с неимоверной высоты. Советую смотреть!!! Кстати, эту забавную игру можно проходить в четырех режимах - для детей, нормальном, трудном и на время.

На широких лавках, поближе к муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. Спешивался, кланялся низко боярину и дьякам. Одно время он что-то шептал, не могли понять – что? Кинулся в дверь, скрылся. Лягем спать. Однако ж и правду говорят стрельцы. Народу все подваливало. Тогда на Лубянской площади дьяки над ним над-смеялись.

Только вздрагивал рогатый венец, и толстая коса шевелилась по спине. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, как с Балчуга подваливают тысячи народу. Патриарх повернул к нему расширенные зрачки. Истощалась земля; урожай сам-три – слава тебе, господи. Одному костяному старцу тут же отсекли голову, двоих задавили, остальные едва унесли ноги.

Карета проехала. Чем утешить? На берегу, на куче мусора появился человек в растопыренном на боках бархатном кафтане, при шпаге и в черной шляпе с завороченными с трех сторон краями, – капитан Франц Лефорт. Бороду он брил, но усы оставил. При нем Петр, вместо беспорядочного баловства, стал не шутя проходить военную науку в первом батальоне, названном Преображенским.

Петр стоял в стороне, грыз ноготь. Петр сверху пхнул ногой в эту кучу, слез сам и, не отпуская Алексашку, пошел в хоромы. Ей! всегда прошу, чтоб света моего в радости видеть. Был он в серой свитке, в простой бараньей шапке, только на золотой цепи висела дорогая сабля. Кованые колеса громыхали по обледенелым колеям, в тьме не разглядеть дороги, на плотине воют голые сучья.

Оторвала от подлокотника полную, туго схваченную у запястья горячую руку. Шум голосов доносился будто издалека, на глаза навертывались слезы. Две деньги сунул за щеку для верности, остальные в шапку. Заскрипели лестницы на переходах. Петр жадно взглянул. Ночью поднялся сильный ветер с моря. Петру бешено не терпелось.

Лев Кириллович отослал всех от лодки и дожидался, когда племянник изволит прийти в себя. Его знобила лихорадка, подхваченная еще в крымском походе. Перевернувшись, сел на него, ударил в зубы, сбил шапку, сорвал саблю. Говорил отрывисто, непонятно, дергал плечиком и все почесывался. Ваш браузер больше не поддерживается.

Мари очень струсила и чуть не убежала со страху, но тут она увидела, что на часах вместо совы сидит крестный Дроссельмейер, свесив полы своего желтого сюртука по обеим сторонам, словно крылья. И тут же пищали и визжали мышиный король и мыши, а потом снова раздавался грозный и могучий голос Щелкунчика, командовавшего сражением.

Никакого мурлыканья — глубокая, мертвая тишина, только слышно тиканье жучка-точильщика. В один миг юноша стал так же безобразен, как до того принцесса Пирлипат. Пока Мари так горевала и плакала, она заметила, что у Щелкунчика на шее с прошлой ночи осталось большое кровавое пятно. Скорее вы, милая мадемуазель Штальбаум… Но стоит ли над этим раздумывать!

Фильм интересный но немного затянут сюжет. С первых минут в игре Куриная месть. Ну, ладно… Ты заставь, бери, что тебе надо, но не озорничай… А это, ребята, две шкуры драть – озорство. Но по молодости не спалось. Они осматривали вооружение и коней, прочитывали записи, – много ли земли ему поверстано.

Тогда Алешка, как было приказано, повалился в ноги и три раза стукнулся лбом. А чуть свет побежим в Китай-город, за Москву-реку сбегаем, обсмотримся. Верхние бояре? Одни шли поглядеть на людей, послушать, что говорят, другие – погордиться обновой, иные – стянуть, что плохо лежит. Земли, мужиков не дали.

Василий Васильевич находился поодаль, в тени. Алексашка, как бес, вертелся близ моста. Черные усики его казались наклеенными на позеленевшем лице: словно он видел завтрашние пытки и страшную смерть свою на лобном месте. Кряхтели даже бояре и именитые купцы. Опоили проклятые бояре простых людей, вывернулись.

Алексашка отдыхивался, сидя на запятках, – надо было уехать как можно дальше от этого места. Белые облака плывут и не плывут над Яузой. Петр видал его в Кремле, когда принимали иноземных послов. На французском столике перед ним лежали свитки и тетради, латинские книги в пергаменте, карты и архитектурные чертежи.

Да – вот что – сам-то возвращайся, да рысью, слышь… Он вдруг закинул голову и засмеялся, как всегда, будто вырывая из себя смех. Несколько раз дамы, низко присев перед ним, приглашали танцевать. В темном переходе закрестилась, зашуршала старушонка, – он толкнул ее. Завидев его, полковники, тысяцкие, есаулы садились на коней.

И вот – приветливые огоньки. Наталья Кирилловна допустила ее к руке. Став на колено, князь поцеловал, прикоснулся к ней шершавыми губами. Подхватил было десять кружек с пивом, – не смог их поднять, расплескал. Взглянув на лал, с усмешкой тряхнул париком и пошел на точеных каблуках, покачивая плечами… Давно ли люди на базарах его за виски таскали, нюхнув пироги с гнилой зайчатиной?

Низко опущенное, измученное полудетское личико. Затянуло звезды. Рабочих чуть свет будили барабаном, а то и палками. Кто будет вас, стрельцов, любить? Петр сладко похрапывал. Шакловитый ушел, за окном было слышно, – бешено пустил коня в ворота. Сзади шел Гладкий, от него несло перегаром. Наталья Кирилловна поняла, и слезы поползли у нее по щекам.

Внимательно вглядываясь в славного человечка, который полюбился ей с первого же взгляда, Мари заметила, каким добродушием светилось его лицо. Крестный, послушай, крестный, зачем ты туда забрался? Панталоне провел несколько чрезвычайно доблестных кавалерийских атак и покрыл себя славой. Ну, конечно, дорогая госпожа Штальбаум,— ответил Дроссельмейер.

Туловище съежилось и едва выдерживало огромную бесформенную голову с большими вытаращенными глазами и широкой, безобразно разинутой пастью. Но как оторопела она, когда вдруг ощутила, что дружок Щелкунчик у нее в руках потеплел и шевельнулся! Щелкунчик снова хлопнул в ладоши. Но Мари тут же открыла глаза.

Первая разборка ты будешь просто очарован яркими персонажами и веселой музыкой. Из леса на дорогу выехал, стоя в санях на коленках, Цыган (по прозвищу), волковский же крестьянин, черный, с проседью, мужик. Сидели на лавке в одном исподнем. Дворянин божился, рвал себя за грудь, а иные, прося, плакали, что вконец захудали на землишке и помирают голодной и озябают студеной смертью.

Грузный человек поднял его за шиворот, приблизил к своему лицу – медному, потному, обдал жарким перегаром: – Зачем пришел? Там есть знакомые. Они одно знают – выколачивать деньги в казну, а как эти деньги доставать – им все равно. В проулке, где на снегу, как кошма, валялись обстриженные волоса, – зазывали народ цирюльники, щелкали ножницами.

Пусторослеву за верную службу – чижовскую усадьбу, а Чижова – в Сибирь навечно. Он усмехнулся, – слабая, жалкая морщинка скользнула в углу рта. Пироги они с Алешкой все живо сбыли, лотки бросили. Размахивая польскими рукавами, крикнул: – Софья пожаловала! – и скрылся за дверью. Боярину в дедовские времена много ли было нужно? – шуба на соболях да шапка горлатная – вот и честь.

Сердце резало, пот застилал глаза. За Покровскими воротами карета свернула на гладкую дорогу, пошла быстрее и скоро подъехала к высокому частоколу. Сквозь марево видны бесчисленные купола Москвы, верхушки крепостных башен. Отнеся вбок левую руку с тростью, он снял шляпу, отступил на шаг и поклонился, – завитые космы парика закрыли ему лицо.

Было уже не до потехи. Никита понял, что царь опять придумал какую-нибудь шутку, которым изрядно учили его в немецкой слободе. Отказаться было нельзя. Другая, как крыса, шмыгнула под лестницу. – Постылые, шептуньи, чтоб вас разорвало, – бормотал он. Играли трубы, протяжно пели рожки. Достойно поклонясь, – равный равному, – сел.

Повела ее в ризницу и там, оставшись с девкой вдвоем, осмотрела ее всю, тайно. Хотим знать про твое здравие… – Она чуть кашлянула, чтобы голос не хрипел. – Милостив ли бог к делам нашим, кои мы вверили тебе?.. Истома ползла по телу. Ах, какую силу стал брать человек!.. Пуча глаза на отблескивающие оклады, перекрестился, за руку поздоровался с Ларионом и сел напротив невесты, пальцы сунул в пальцы.

Отдаленно ворчало, погромыхивало. Весенние ночи короткие, – многие люди падали от усталости. За чем дело стало? Из широких голландских штанов торчали его голые, в башмаках набосо, тощие ноги. Медведев, подсев к изголовью, заговорил о патриархе Иоакиме: двуличен-де, глуп, слаб. В Кремль вошли через Кутафью башню.

В спальне, прижавшись друг к другу, сидели в уголке Фриц и Мари. Зеленоватые навыкате глаза смотрели приветливо и доброжелательно. Но тут отовсюду послышалось странное хихиканье и писк, и за стеной пошли беготня и топот, будто от тысячи крошечных лапок, и тысячи крошечных огонечков глянули сквозь щели в полу.

Мать Пирлипат была супругой короля, а значит, королевой, а Пирлипат как родилась, так в тот же миг и стала прирожденной принцессой. Нянька вскочила с криком ужаса, все проснулись, но в тот же миг Мышильда — ведь большая мышь у колыбели Пирлипат была она — быстро шмыгнула в угол комнаты. Часовщик и звездочет были вне себя от ужаса, однако они заметили, что Мышильда вся в крови извивается на полу.

Розовое озеро зашумело сильнее, выше заходили волны, и Мари увидела вдали двух золоточешуйчатых дельфинов, впряженных в раковину, сиявшую яркими, как солнце, драгоценными камнями. Она лежала у себя в постельке. Ничто не предвещало беды накануне уик-энда в открытом океане обаятельного миллиардера Оливера Куина, как корабль, на котором находился юноша, терпит крушение.

Лет пятнадцать он был в бегах, шатался меж двор. Нас у отца четырнадцать. Так, по стародавнему обычаю, каждый год перед весенними походами происходил смотр государевых служилых людей – дворянского ополчения. У стены одиноко стояла царица Марфа Матвеевна, – сквозь туман слез глядела туда, где из груды перин виднелся маленький лобик и вытянувшийся нос умирающего мужа.

Я бы давно убежал, товарища не находилось… – Купца бы найти, наняться – пирогами торговать, – сказал Алешка. Последнюю рубаху сними, – отдай. Кое-кого уж посадили на торчком стоящее полено, надели на голову горшок, стригли. С площади он поехал ночевать в харчевню. Михайла осторожно поднялся, собираясь кланяться.

Не до торговли. За ним вслед проковылял на кривых ногах карлик, ростом с дитятю. А дома хлебал те же щи с солониной, спал да молился богу. Каждый кричал про свое. Пылающая вдалеке изба мрачно озаряла лужи в колеях. От ворот отделился иноземный человек, спросил что-то. Поближе – игла немецкой кирки, ветряные мельницы на Кукуе.

Гость с одобрительным любопытством поглядывал на сие наполовину азиатское, наполовину европейское убранство. Много побили в полях разного скота и перекалечили народу. Но – кротко покорился, убежал в мягких сапожках и скоро вернулся, сам зная, что – себе на горе. Он покосился на веселые, но твердые глаза Лефорта и судорожно схватил даму за руку.

Войско двигалось теперь по ночам до полуденного зноя. Мазепа, не понижая голоса, заговорил по-латыни.) Тебе трудно разбираться в малороссийских делах. За бутылочными стеклами видны огромные парики. Девица ей понравилась. Она сидела золотая, тучная, нарумяненная на отцовском троне, украшенном рыбьим зубом.

Волков понуро побрел к себе в каморку. Снова молчали небольшое время. Мягкий носик. В непроглядных тучах открывались невиданные зарницы, озаряя серую равнину – песок, полынь, солончаки. Никита Зотов не поспевал писать – его в. г. ц. и в. к. всея В. Овсей задрожал. Раза два потер ими, во сне отбиваясь от мух.

За воротами горели костры. Но заробела, растерялась хуже, чем в ночь после венца, не знала, о чем и спросить лапушку. Уже совсем стемнело, и им было очень страшно, потому что в комнату не внесли лампы, как это и полагалось в сочельник. С этими словами отец бережно взял его со стола, приподнял деревянный плащ, и тогда человечек широко разинул рот и оскалил два ряда очень белых острых зубов.

Панталоне скомандовал им «палево кругом» и, воодушевившись ролью полководца, сам повернул налево, а за ним последовали кирасиры и драгуны, и вся кавалерия отправилась восвояси. Король налюбоваться не мог на почивавшую в колыбельке красавицу дочурку. Советники посольства бросились вдогонку, но не тут-то было: она шмыгнула в щель в полу.

О бесценная мадемуазель Штальбаум, верная моя подруга, сколь многим я вам обязан! Ах, как чудно было плыть в раковине, овеваемой благоуханием роз и омываемой розовыми волнами! Ну, можно ли так долго спать! Его признают погибшим, и так длится на протяжении долгих пяти лет, пока однажды его не найдут на одном из затерянных островов в Тихом океане.

Но вышел указ: вернуть помещикам всех беглых без срока давности. Семеро поверстаны в отвод, бьются на пустошах, у кого два мужика, у кого трое, – остальные в бегах. Василий и Михайла сели верхами. Царице всего было семнадцать лет, взяли ее во дворец из бедной семьи Апраксиных за красоту. Алешка, стуча зубами, стал сказывать про Тыртова.

Как враги на Москве. Больше всего шуму было в нитошном ряду. По пути встретил старшего брата, и тот ругал его за несчастье и отнял мерина. В другой раз в сенях меня жди, а в палату позовут – упирайся, не ходи. Василий Васильевич мягко пошел по палате, заглядывая в двери, вернулся и стал за спиной Софьи.

Держась за шутовской колпак, плакал всем морщинистым лицом, тоже будто чуя, что завтра предаст своего господина. Нынче глаза стали голоднее: захотелось жить не хуже польских панов, или лифляндцев, или немцев: наслышались, повидали многое. Не нашлось тогда одной головы, – бушевали вразброд. Больше года Алексашка не видел отца, и вот – встретил у разбитого и подожженного кабака, и Данила сразу погнался за сыном.

Стонут куры, навевая дремоту. Могу также показать мельничное колесо, в коем бегает собака и вертит его. Нашего государства основа суть два сословия: кормящее и служилое, сиречь – крестьянство и дворянство. Иноземцы на Кукуе часто разговаривали о молодом царе Петре. Так и вышло. Лефорт на цыпочках вывернутых ног помчался к Анхен и стал с ней напротив Петра для фигуры контрданса.

Так было и сегодня. Малороссы хитры, скрытны. Голые плечи у женщин. Ничего в этот раз не было сказано. Четыре рынды, по уставу – блаженно-тихие отроки, в белом, в горностаевых шапках, с серебряными топориками, стояли позади. Высоко стоял ледяной месяц в трех радужных огромных кругах. Отомкнув сундук со звоном, бережно отыскал кусок сукна… До слез стало жалко, обидно… Кому?

Чтобы скрыть бледность, невесту белили и румянили… От горящего круглого взгляда мужа она, дичась, прикрывалась рукавом. Войска двигались медленно. М. и Б. Ужасались добрые прихожане на такое невиданное калечество, раздавали полушки. Кутилка, солдатский кум, в зернь в кабаке проиграет царский венец».

Несколько сот стрельцов сидели вдоль дворцовой стены, валялись на траве, бродили повсюду. И лежала на шитых жемчугом подушках дура дурой. Фриц таинственным шепотом сообщил сестренке (ей только что минуло семь лет), что с самого утра в запертых комнатах чем-то шуршали, шумели и тихонько постукивали. Мари всунула ему в рот орех, и — щелк!— человечек разгрыз его, скорлупа упала, и у Мари на ладони очутилось вкусное ядрышко.

Щелкунчик, по-видимому, был очень озадачен и скомандовал отступление на правом фланге. Да, по правде говоря, и нельзя было отрицать, что с тех пор, как стоит мир, не появлялось еще на свет младенца прекраснее принцессы Пирлипат. Но как же они испугались, когда взглянули на Пирлипатхен и увидели, что сталось с хорошеньким нежным младенцем!

Нет, не приносите в жертву ради меня книжки с картинками, праздничное платьице — раздобудьте мне саблю… Саблю! Кто озером плывет? Ах, мамочка, милая моя мамочка, где только я не побывала этой ночью с молодым господином Дроссельмейером! Вернувшись домой в Старлинг-Сити, его встречают родные.

Цыгана взяли под Воронежем, где он крестьянствовал, и вернули Волкову-старшему. Я, восьмой, новик, завтра верстаться буду. Цыганову и Алешкину лошадей распрягли, посадили на них без седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, что лошадь-де по дороге ногу побила. Два только месяца побыла царицей.

Грозный голос Данилы крикнул Алексашку наверх. И у нас, то есть немцы, – сговорились между собой, – того шелку не купили ни на алтын. Здесь бабы кричали, как на пожаре, покупая, продавая нитки, иголки, пуговицы, всякий пошивной приклад. Не догадался отнять саблю и дедовский пояс, полосатого шелка с серебряными бляхами.

Скажи им: пусть кричат меня на царство. В толпе то здесь, то там начинали кричать люди. Щеки у Софьи были густо нарумянены. Сердце разгорелось жадностью. Разбивали царские кабаки. Все это время Алексашка с Алешкой жили хотя и впроголодь, но весело. Колеса шуршали по песку. В поварне стучат ножами. В доме виноторговца Монса есть музыкальный ящик с двенадцатью кавалерами и дамами на крышке и также двумя птицами, вполне согласными натуре, но величиной с ноготь.

Собираясь по вечерам на посыпанной песочком площадке, – среди подстриженных деревьев, – они похлопывали ладонями по столикам: – Эй, Монс, кружечку пива! Тут же, как было указано, надел он на себя вывернутую заячью шубу, на голову – мочалу, поверх венок из банного веника, в руки взял чашу. Анхен, держа в опущенных руках платочек, глядела, точно просила о чем-то.

С высоты кургана Василий Васильевич окинул бесчисленные дымки костров, темные пятна войск, теряющиеся во мгле линии обозов. Завтра надо кричать нового гетмана, и есть слух, что хотят крикнуть Борковского. Кружатся пары. Но лишь научась сами рубить и оснащать корабли, завоевали моря и – весь мир. Бояре с двух сторон, как святители в раю, окружали крытый алым сукном трехступенчатый помост трона.

Мужицкому сыну, холопу, коего плетью поперек морды – дарить! Один из дядьев вышел навстречу государю. Петр прикоснулся поцелуем к ее щеке, губы ее слабо пошевелились, отвечая… Усмехнувшись, он поцеловал ее в губы, – она всхлипнула… Снова пришлось идти в ту же палату, где обкручивали. В пятом часу раскололось небо, и в обоз упал огненный столб, – расплавило пушку, убило пушкарей, налетел вихрь, – валил с ног, рвало епанчи и шапки, сено с телег.

А по ночам в глухих местах находили людей с отрезанными головами. По Кремлю снова шатались пьяные стрельцы, нагло подбоченивались, когда мимо проходил кто-либо из верных. За дверью похрапывал князев постельничий. Волкова протащили по темному переходу и втолкнули в низенькую палату, освещенную лампадами.

А недавно через прихожую прошмыгнул маленький темный человечек с большим ящиком под мышкой; но Фриц наверное знает, что это их крестный, Дроссельмейер. Теперь уже все — и Мари тоже — поняли, что нарядный человечек вел свой род от Щелкунчиков и продолжал профессию предков. Все ярче светились глаза мышей, все несметнее становились их полчища; наконец они выстроились в том же порядке, в каком Фриц обычно выстраивал своих солдатиков перед боем.

Личико у нее было словно соткано из лилейно-белого и нежно-розового шелка, глазки — живая сияющая лазурь, а особенно украшали ее волосики, вившиеся золотыми колечками. Дроссельмейер не на шутку перепугался. Однако принцесса напомнила отцу его обещание, и король тотчас же повелел подвести к Пирлипат юного героя.

Фея вод! Тебе, милая Мари, приснился длинный прекрасный сон. Это и не удивительно, ведь на протяжении 5 лет ему приходилось переносить тяжкие испытания, чтобы выжить. Все права защищены. Иван Артемич привстал в санях. Дадут погорелую деревеньку, болото с лягушками… Как жить? Сани бросили. Темнобровое глупенькое ее личико распухло от слез.

На Варварке стоит низенькая изба в шесть окон, с коньками и петухами, – кружало – царев кабак. А как приехал, с тем и уехал – с пустыми возами. Алешка, чтобы не пропасть, держался за Алексашкин кушак. В тот же вечер в харчевне, разгорячась от водки с чесноком, Михайла заложил у целовальника и саблю и пояс.

Милославский только махал в перепуге руками на Софью. У всех накипело. Вся – в золотой парче, в высоком жемчужном венце. Стали бояре заводить дворню по сотне душ. Ловили подьячих из приказов, рвали на части. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. Приветливый свет из окошек небольших домов падал на низенькие ограды, на подстриженные деревца, на стеклянные шары, стоявшие на столбах среди песчаных дорожек.

Птицы поют по-соловьиному и трясут хвостами и крыльями, хотя все сие не что иное, как прехитрые законы механики. Те земли надлежало бы вспахать и засеять. Монс, в вязаном колпаке, в зеленом жилете, выплывал из освещенной двери аустерии, неся по пяти глиняных кружек в каждой руке. Чтобы не было лишних разговоров с матушкой, Петр вышел из дворца черным ходом и побежал на конюшенный двор.

Всю зиму собиралось дворянское ополчение. Мгла была особенная сегодня, пыльный вал стоял кругом окоема. Мы, малороссы, люди простые, за великое дело не жаль нам и животы отдать… Что страшно? Трехсвечные с зерцалом подсвечники на стенах отбрасывают смешные тени. Прислал в мастерскую воз латинских книг, чертежей, листов, оттиснутых с меди, картин, изображающих голландские города, верфи, корабли и морские сражения.

Чужая земля, чужое небо, смерть на всем. Стук и беготня раздавались по всему дворцу. Он уже близился, – молод, не терпелось… В дверь влетели клубы ладана. По пути свахи осыпали молодых льном и коноплей. Слепя глаза, полыхали молнии. Помещики с перепугу везли. Грабили на дорогах, на мостах, в темных переулках.

На дворе по плитам шагали караульные. Гладкий ушел во дворец. Она боялась пошевелиться. Крестный сам был великим искусником, он даже знал толк в часах и даже умел их делать. Мари сейчас же взяла Щелкунчика и дала ему грызть орехи, но она выбирала самые маленькие, чтобы человечку не приходилось слишком широко разевать рот, так как это, по правде сказать, его не красило.

В пылу битвы из-под комода тихонечко выступили отряды мышиной кавалерии и с отвратительным писком яростно набросились на левый фланг Щелкунчиковой армии; но какое сопротивление встретили они! Как сказано, все были в восторге; одна королева неизвестно почему тревожилась и беспокоилась. Однако он положился на свое уменье и счастье и тотчас же приступил к первой операции, которую почитал необходимой.

Мари ни капельки не испугалась, напротив того — она запрыгала от радости. Комарики, ду-ду-ду! Мари упрямо твердила, что видела все не во сне, а наяву. Мы остерегаемся подделок и наебок. Санька соскочила с печи, задом ударила в забухшую дверь. Все распропадем… – Пропадем, а может, и ничего – так-то. – Цыган подсунулся вплоть.

Цыган только за стремя схватился: «Куда коня-то моего угоняете? Она только всхлипывала по-ребячьи, хрустела пальцами, – голосить боялась. Так ты за конем пришел? Над воротами – бараний череп. Иноземцы, Макселин да Биркопов, у поморов на десять лет вперед все ворванье сало откупили. Когда опять вышли к площади, – кто-то пробежал, про что-то закричал.

У Михайлы затрепетали ноздри, – все же сломил себя, униженно стал благодарить за науку. Алексашка с Алешкой отъелись на пирогах за весну. Жить очертело при таких порядках. Приложив к груди руки, низко поклонилась царице и патриарху. А их обуть, одеть в гербовые кафтаны, прокормить ненасытную ораву, – нужны не прежние деньги.

Лето они прошатались кругом Москвы по рощам и речкам. В огородах перед домиками белели и чудно пахли цветы. А теперь – глядишь – и дорога-то сюда от каменных ворот заросла травой. Покажу зрительную трубку, через кою смотрят на месяц и видят на нем моря и горы. Скот умножить. Над кружкой – шапка пены.

И опять, как давеча со свиньями, у него все сорвалось, стало жарко, безумно. Трудно было доставить помещиков из деревенской глуши. В безветрии тяжело дышалось. Помедлил и, взяв за плечи, троекратно облобызал его. Гости вскакивали, шли с добродушно протянутыми руками, дамы приседали перед странным юношей – царем варваров, показывая в низком книксене пышные груди, высоко подтянутые жесткими корсетами.

Василий Васильевич слушал, преклоня колено, опустив голову, раскинув руки… Софья отговорила. Он часто задышал… Что-то с невероятной быстротой близилось к нему… Ax, только бы еще раз взглянуть на родную Тюрингию, – где уютный городок в долине меж гор над озером!.. Петра он нашел одного в сеннике, только что убранном сва-хой, – пристройке без земляного наката на потолке (чтоб молодые легли спать не под землей, как в могиле).

Семечко льна прилипло у Евдокии к нижней губе – так и осталось. Велено было поднять Донскую божью матерь и обходить войско. Труднее было доставать денег. Толпами искалеченные воины тянулись на московские базары. Все понимали, что сейчас либо уходить ему от дел со срамом, либо кровью добывать престол.

У двери стал морщинистый, смирный караульный. А когда он ушел спать в чулан, – со стыда перед людьми не знала, куда девать глаза. А к Рождеству он всегда мастерил красивую, затейливую игрушку, над которой много трудился. Фрицу тем временем надоело скакать на коне и маршировать. Я даже думаю, ты бы шмыгнул в постель и без особой надобности натянул одеяло по самые уши.

Особенно странно было, что она приказала неусыпно стеречь колыбельку Пирлипат. Дроссельмейер принялся жалобно плакать, а принцесса Пирлипат тем временем весело щелкала орешки. Вот вам, дети, сказка о твердом орехе. Теперь она знала, как спасти Щелкунчика, не принося дальнейших тяжелых жертв. Рыбки, плеск-плеск!

Надеюсь Оливер вернется в роль Стрелы. Чуть голубоватый свет брезжил в окошечко сквозь снег. Белка кинулась со ствола, перелетела через дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек в косом свете. Не о чести думать, а как живу быть… Отец в Поместном приказе с просьбами весь лоб расколотил: ныне без доброго посула и не попросишь.

Синие глаза его блестели возбужденно. Сопя, налил чарки. Ворота широко раскрыты, – входи кто хочет. И все поморцы кругом у них в долгах. С Варварки поднималась большая толпа. С ними Михайла гулял неделю. Степка оглянул его пристально.) Ты где стоишь-то, в харчевне? Житье – лучше не надо. Грозили кремлевским башням.

В деревянных избах жить стало неприлично. Ходили осаждать боярские дворы, едва бояре отстреливались, – великие в те дни бывали побоища. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. Кое-где на лавках и на крылечках сидели немцы в вязаных колпаках, держали длинные трубки. «Мать честная, вот живут чисто», – подумал Алексашка, вертя головой сзади кареты.

У аптекаря можно поглядеть на младенца женского пола, живущего в спирту, – лицо поперек полторы четверти, тело – в шерсти, на руках, ногах – по два пальца. Русскую худую овцу вывести и вместо нее обязать заводить аглицкую тонкорунную овцу. Вечер тих и приятен. Петр кинулся помогать, кричал, дрался, суетился.

Помещики не торопились слезать с теплых печей: «Эка взбрело – воевать Крым. Закат багровым мраком разливался на полнеба. На другой день у походной полотняной церкви, на покрытом ризой столе лежали булава, знамя и гетманские клейноды. Каждый раз она вспыхивала от радостной неожиданности. Наталья Кирилловна вначале боялась его, – не подослан ли Софьей?

Слезы потекли по его щекам. Петр был в царском для малого выхода платье. Невестина родня вскочила. Чистые, в красных рубахах мужики, нарочно пригнанные из Твери, благолепно и немятежно играли на сурьмах и бубнах. Дождь полил на рассвете. В новорубленной избе в обед и ужин щедро поднимали стаканы за великий переяславский флот.

Петр сел на край лодки, обгорелый, грязный, счастливый. Лихорадка трогала ознобом, мысли мешались. Хмуро села к столу. Но Петр будто забыл про жену. Нет, нет,— перебила Фрица Мари,— крестный рассказывал мне о прекрасном саде. Когда он услыхал, как весело щелкают орешки, ему тоже захотелось их отведать.

Но мало выгоды извлек неприятель из этого злодеяния. Раз как-то ко двору короля, родителя принцессы Пирлипат, съехалось много славных королей и пригожих принцев. Впервые часовых дел мастера и чудодея поразила ее необычайная любовь к орехам и то обстоятельство, что она появилась на свет уже с зубами.

Больше всего огорчило Фрица, что его гусары плохо вели себя во время боя, как это выходило по рассказу Мари. Лебеди, блеск-блеск! Хохот только усилился, и теперь к родителям присоединились Луиза и даже Фриц. Хоть и есть много ляпов, тупых моментов и бреда ( боевка например местами и очень часто просто ужас) , но все же смотрю.

Ивашка и Цыган оставили коней около высоких ворот. Дьяку – дай, подьячему – дай, младшему подьячему – дай. Посидел, прозяб без шапки, в худой шубейке. Час был решительный, – надо сказывать нового царя. Щепотью захватил редьки. – Ты, поп, писание читал, ты знать должен, – загудел он, – сын у меня от рук отбился… Заворовался вконец, сучий выкидыш.

Иноземцы берут у них сало по четверть цены, а помимо себя никому продавать не велят. Гикали, свистели пронзительно. Водили его в подполье к одному греку – курить табак из коровьих рогов, налитых водой: накуривались до морока, – чудилась чертовщина, сладкая жуть. Ко мне ночевать приходи. Разжирел и Заяц, обленился: «Поработал со свое, теперь вы потрудитесь на меня, ребята».

Толпа придвинулась, затихла, жадно глядя. Прежде боярин или боярыня выезжали со двора в санях на одной лошади, холоп сидел верхом, позади дуги. Пылали целые порядки изб. Воровали из огородов ягоды и овощи. В глазах зарябили огоньки. Сиди – перебирай четки. У Петра все шире округлялись глаза от любопытства.

Расскажи-ка нам, как у тебя в гостях был царь Петр. Конюшенный дьяк с трясущимися губами глядел на такое разорение и бесчинство. Дамы наступают и отступают, кавалеры крутят дам! Слава богу, у нас с ханом вечный мир, дань платим не обидную, чего же зря дворян беспокоить. Летели стаи птиц, будто спасаясь… Солнце, садясь, распухало, мглистое, страшное… Едва замерцали звезды, – затянуло их пеленой.

Анхен хорошела с каждым днем. С чего бы такому знатному вельможе от сильных клониться к слабым? Два думных пристава степенно подставили ему раскладной стул. Режущая боль схватила сердце… Он нащупал дверь, с трудом открыл, и свет свечей, дрожащие лица гостей показались пепельными. В руке все еще держал шелковый платочек, поданный ему, когда встречал сваху.

Плясицы пели. Сквозь гонимую ветром пелену его на правом крыле войска увидали орду: татары приближались полумесяцем. Придумали для него особенный флаг – в три полотнища: белое, синее и красное. В гостиных рядах много лавок позакрывалось, иные купцы обезденежели от поборов, иные до лучшего времени припрятывали товары и деньги.

Останавливался, поднимал над головой свечу, со страхом глядел вниз, в тьму… «Отказаться от великих замыслов, уехать в вотчины? За ней – красавец Шакловитый, белозубо улыбаясь. Глаза прыгали. – Очень не глупо говорю, мин херц. Там большое озеро, по нему плавают чудо какие красивые лебеди с золотыми ленточками на шее и распевают красивые песни.

От ужаса у Мари уже и раньше так колотилось сердце, что она боялась, как бы оно тут же не выпрыгнуло из груди,— ведь тогда бы она умерла. Как только кровожадный солдат мышиной кавалерии перегрызал пополам одного из своих отважных противников, прямо в горло ему попадала печатная бумажка, от чего он умирал на месте.

Чудо-птичка, тра-ла-ла! Мама с удивлением разглядывала крошечные короны из какого-то незнакомого, очень блестящего металла и такой тонкой работы, что едва ли это могло быть делом рук человеческих. Я в шоке! Мать стояла у печи. Над ними под двухскатной крышей – образ честного креста господня. От печи пыхало жаром.

Петра или Ивана? Убить мне, что ли, его? Много запряженных розвальней и купецких, с расписными задками, саней стоят у ворот и на дворе. И поморцы обнищали, и в море уж не ходят бить зверя, а разбрелись врозь… Нам, русским людям, на север и ходу нет теперь… Стрельцы опять закричали, подсучивая рукава.

Водили в царскую мыльню – баню для народа на Москве-реке, – не столько париться, сколько поглядеть, посмеяться, когда в общий предбанник из облаков пара выскакивают голые бабы, прикрываясь вениками. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, сапоги нарядные, а свое, худое, пока спрячь. Сидел целый день на крыльце, глядя на кур, на воробьев.

Замолкли барабаны. На хомут, на уздечку, на шлею навешивали лисьих хвостов, чтобы люди завидовали. Неубранные трупы валялись на улицах и базарах. Все думали – поймать и обучить ломаться медведя, но зверь легко в руки не давался. Здесь же, под ветряной мельницей, у освещенной двери аустерии, или по-нашему – кабака, плясали, сцепившись парами, девки с мужиками.

Но он молчал, сжав маленький рот. Множество непосильных оброков, барщин, податей и повинностей уничтожить и обложить всех единым поголовным, умеренным налогом. Монс присаживался за стол к доброй компании, отхлебывал из чужой кружки и, подмигнув, рассказывал: – Царь Петр очень любопытный человек. Под свист и хохот дворни в карету впихнули Никиту Зотова.

То дело Голицыных, – на чужом горбе хотят чести добыть…» Ссылались на немочи, на скудость, сказывались в нетях. Разгораясь, мерцало дымное зарево. Из церкви вышел в персидских латах, в епанче, в шлеме с малиновыми перьями князь Голицын, за ним – вся казацкая старшина. Девушка была в самой поре. Но, что ни день, гремит на дворе Преображенского раскидистая карета – четверней, с двумя страшенными эфиопами на запятках.

Горем и удивлением надолго поразила его смерть всех немцев. Платочек был изорван в клочья зубами. На царе были бармы и отцовские, – ему едва не по колена, – золотые ризы. Снова подавали холодную и горячую еду, – теперь уже гости ели за обе щеки. Не давши русским опомниться, опрокинули конницу и загнали передовой полк в обоз.

Все стало дорого. Петр перегнулся через край лодки и горстью напился воды, поддернул штаны. – Ну, ладно, приеду на днях… – Не на днях, – сегодня. Пусть минует смута, пусть без него перегрызутся, перебесятся… Ну, а срам, а бесчестье? На нем был крапивного цвета стрелецкий кафтан. Алексашка присел у изголовья.

Что за дурак!— сказал Фриц.— Берется орехи щелкать, а у самого зубы никуда не годятся. Теперь же ей показалось, будто кровь застыла у нее в жилах. Панталоне, Скарамуш, барабанщик, где вы?» взывал Щелкунчик, рассчитывавший на прибытие свежих сил, которые должны были выступить из стеклянного шкафа.

Он тотчас же испросил разрешения поговорить с придворным звездочетом и был отведен к нему под строгим караулом. Рассуждая так, умненькая Мари, наделившая Щелкунчика и его вассалов жизнью и способностью двигаться, была убеждена, что они и в самом деле вот-вот оживут и зашевелятся. На следующую ночь Мари не могла сомкнуть глаз от тревоги и страха.

Господин Штальбаум тоже не мог насмотреться на короны. Американец с немецкой фамилией играет русского. На шестке ярко загорелись лучины. Далее тянулся кругом всей усадьбы неперелазный тын. Сухо тыркали сверчки. И вдруг потянул носом сытный дух. Сына Нарышкиной или сына Милославской? Как по писанию-то?

Все посады за нас. Алешка, присев на корточки, сразу признал в избитом того самого, пухлого, с маленькими глазками, в заячьей шапке, посадского, кто на Лубянке продал ему два подовых пирога. И это казалось Михайле мороком, не хуже табаку. Будешь ходить в повиновении – тогда твое счастье… А заворуешься – велю кинуть в яму к медведям, – и костей не найдут. (Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони и похлопал.

Но как? Алексашка повис, вцепившись руками и ногами, на пузатом столбе крыльца. Теперь – выписывай из Данцига золоченую карету, запрягай ее четверней, – иначе нет чести. Прошел слух, что бояре стянули под Москвой ополчение, – разом хотят истребить бунт. Удили рыбу. Повсюду ходили мушкетеры, – в Кремле суровые и молчаливые, здесь – в расстегнутых кафтанах, без оружия, под руку друг с другом, распевали песни, хохотали – без злобы, мирно.

Почему-то казалось, что, если он вылезет на берег, – длиннорукий, длинный, – Лефорт засмеется над ним. Сие возможно лишь в том размышлении, если всю землю у помещиков взять и посадить на ней крестьян вольных. Он узнал о замечательном музыкальном ящике, который стоит в моей столовой. Петр сел на козлы, Волков, при шпаге и в треугольной шляпе, пошел впереди, кидая кабанам морковь и репу.

Иные озорничали, – от скуки и безделья в зимнюю пору всякое взбредет в голову. Поднимался душный ветер. Плетенные из ивняка фашины и мешки с песком прикрывали ряды бронзовых пушек, мортир и единорогов. Петр уже много знал по-немецки и по-голландски, и она со вниманием слушала его отрывочные, всегда торопливые рассказы и умненько вставляла слова.

От духоты, от боярского потения туман стоял сиянием над оплывающими свечами. После него осталась вдова, Матильда, четверо детей и три заведения – аустерия, мельница и ювелирная лавка. Опять оглянул бревенчатый сенник с высоко прорубленными в трех стенах цветными окошками. Мономахов венец Софья приказала не давать.

Фитили пушек не горели, на полках ружей отсырел порох. Памбург, расставив ноги, шевеля усами, кричал по-португальски, будто и в самом деле на пиратском корабле. Денег ни у кого нет. И у самого у него рот кривился на сторону, выкатывались глаза, невидимое лезвие вонзалось в шею под ухом. – Петенька! Не его, так – он?

Петр лежал на боку, подобрав колени, натянув одеяло на голову. Да и какой толк нам от его игрушек? Верно, он и дела своего не знает. Она зашаталась, теряя сознание, но тут вдруг раздалось: клик-клак-хрр! ..— и посыпались осколки стекла, которое Мари разбила локтем. Неприятельские егеря вскоре отгрызли им ноги, так что они попадали и при этом передавили многих соратников Щелкунчика.

Наступила ночь. Но не тут-то было: в шкафу все стояло неподвижно по своим местам. В полночь ей послышалась в гостиной какая-то странная суматоха — звяканье и шорох. Топ-и-тип и тип-и-топ, хлоп-хлоп-хлоп! Ах я бедная, бедная! И смех и грех. Материно морщинистое лицо осветилось огнем. Хоть татар встречай… Мужики сняли шапки.

Мимо шел посадский в заячьей шапке, пухлый мужик с маленькими глазами. Оба еще несмышленые мальчишки, за обоими сила – в родне. Вспомни, как жил Мелхиседек в чаще леса на горе Фаворской. На полке – штофы, оловянные кубки. Гостинодворцы остались в избе, – смутно! От него несло водкой. Уговаривали пойти к сводне – потворенной бабе.

С лени и жиру начали приходить к нему мысли: «А вдруг мальчишки утаивают деньги? В другом месте выскакивал стрелец к народу: – Чего ждете-то? Алешка не отставал от него, хотя было ой как страшно. А где деньги? И еще раз пошли стрельцы с тучами беглых холопов в Кремль, прибив на копье челобитную о выдаче на суд и расправу всех бояр поголовно.

Все было мирное здесь, приветливое: будто и не на земле, – глаза впору протереть… Вдруг въехали на широкий двор, посреди его из круглого озерца била вода. Зотов, сотворив крестное знамение, вынул из кармана гусиное перо и ножичек и со тщанием перо очинил, попробовал на ноготь. От застенчивости он сердито сопел носом и не решался вылезти, хотя лодка уже ткнулась о берег.

Я не знал, как мне нужно поступать… В таком случае русские становятся на колени. Конюха с боков стегали кнутами. Прохладная ручка Анхен легла на его плечо. Не успели замять это дело, – пошел слух по войску, что ночью-де к избе князя Голицына, в сени, подкинули гроб. Яснее были видны пляшущие языки пламени, – они опоясали кольцом все войско… У кургана остановилась кучка всадников.

У него громко болело сердце – так желанна, недоступно соблазнительна была она. Румяный, с крупным носом, – под глазами дрожат припухлые мешочки, – от закрученных усов, от подстриженной, с пролысинкой, бородки несет мускусом. Окончил про образ Донской богородицы. Как часто бывает, дела после смерти главы дома оказались не так уж хороши, обнаружились долговые расписки.

Петр был непокрыт, темные кудри расчесаны на пробор, бледный, глаза стеклянные, немигающие, выпячены желваки с боков рта. Когда вносили третью перемену – лебедей, перед ними поставили жареную курицу. Плеск дождя заглушал крики раненых. Петр пил эти речи глазами и ушами. Хлеб привозили – с мусором, мясо червивое.

А ну как не одолеем? Никита Гладкий, придурковато, – слуга верный, – отошел к притолоке. Я бы сам слетал в Вену. У нас тут же их отбирают. Дай его сюда, Мари! В ту же минуту она почувствовала жгучую боль в левой руке, но у нее сразу отлегло от сердца: она не слышала больше визга и писка. Теперь Щелкунчик, со всех сторон теснимый врагом, находился в большой опасности.

Придворный звездочет поглядел на звезды и с помощью Дроссельмейера, великого искусника и в этом деле, составил гороскоп принцессы Пирлипат. Рассчитывайте на мою помощь, когда она вам понадобится. Мышиный король! Мы по водам хороводом! Что случилось? Лундгрен уже опустился до сериалов? Страшнее всего блеснули из-под рваного плата исплаканные глаза, – как на иконе.

Даже собаки перестали брехать на дворе. Язык проглотишь. Петр – горяч умом, крепок телесно, Иван – слабоумный, больной, вей из него веревки… Что предпочесть? Ел ростки древес и вместо пития росу лизал. В углу – лампады перед черными ликами. Ох, смутны, лихи дела! Стонать он устал. Но Михайла по юности еще робел запретного.

Не может быть, чтобы не воровали хоть по малости». Будто – вымер. Дверь распахнулась. Туго, весьма туго. И с крыльца выкинули на стрелецкие копья всего лишь одного захудалого татарского царевича Матвейку: подавитесь! Одет он был чудно – в белых чулках и в зеленом нерусском кафтанчике с красными отворотами и ясными пуговицами.

Тетрадь – в чернильных пятнах, написано – вкривь и вкось, неразборчиво: «Пример адиции… Долгу много, а денех у мена менше тово долгу, и надобает вычесть – много ли езчо платить. Петр и не опомнился, как уже, размахивая руками, шагал рядом с ним к воротам слободы. Даточных рекрутов из холопов и тяглых людей мы устраняем.

Поехали на Кукуй. Петр сразу поджался, буйство затихло. Дрожали люди, шепча про такое страшное дело. Один тяжелыми прыжками подскакал к шатру. На главной башне, над воротами, играли куранты на колоколах. Алексашка танцевал с почтенными дамами, кои за возрастом праздно сидели у стен, – трудился до седьмого пота, красавец.

Бояре, подумав для порядка, приговорили: послать. Пришлось отдать за долги мельницу и ювелирную лавку. В углах воткнуто четыре стрелы, на каждой повешено по сорок соболей и калач. Сваха крепче подхватила Евдокию, – почуяла под рукой, как у нее задрожали ребрышки. По пути в темноте какая-то женщина, – не разобрать, – в вывороченной шубе, с хохотом, опять осыпала их из ведра льном и коноплей.

Откуда бы ему, сухопутному, так любить море? Рыба и та стала будто бы мельче, постнее после войны. Петр забился в его руках, брызгая пеной. Приволокли их в Стремянный полк, в съезжую избу. Здорова ли царица? В каморке было жарко. И вот дети принялись гадать, что им подарят родители. Пусть щелкает мне орехи.

Он хотел было перепрыгнуть через край шкафа, но ноги у него были слишком коротки. Приятный запах проник даже в государственный совет. У ореха Кракатук была такая твердая скорлупа, что по нему могла проехаться сорокавосьмифунтовая пушка и не раздавить его. Наступили сумерки. Бесценная мадемуазель Штальбаум, откройте дверь и ничего не бойтесь!

Что случилось?— спросил он.— Моя крестница Марихен плачет и рыдает? Все так плохо? Санька отчего-то забоялась, захлопнула дверь изо всей силы. Мужики завели лошадей во двор. И – богатство! У Алешки за щекой находились полденьги – полушка, – когда уходил в холопы, подарила мамка на горькое счастье.

Прямой был священник, не искал ренских и романеи, и водок, и вин процеженных, и пива с кардамоном. У стен – лавки, длинный стол. Алексашку на этот раз, после вечерней, выдрали без пощады, – едва приполз в подклеть. Стрельцы нашептывали в толпе. Сеть прельщения человекам. Выстояла сегодня две великопостные службы.

И высоко – плавающие коршуны над Кремлем… Вдруг на той стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Увидели царицу Наталью Кирилловну во вдовьей черной опашени и золотопарчовой мантии. Торговлишка плохая. Матвейку разорвали на мелкие клочья, – насытили ярость, и опять стрельцы ушли ни с чем… Три дня и три ночи бушевала Москва, вороньи стаи над ней взлетали высоко от набатного звона.

Карета остановилась. И то ставися так: долг выше, а под ним денги, и вынимают всякое исподнее слово ис верхнева. Показали все умственные штуки, о которых говорил Лефорт. Крестьянин пусть занимается своим делом. Тогда царь сказал: «Иоганн, не зови меня ваше помазанное величество, мне это надоело дома, но зови меня, как будто я твой друг».

Он мелко дрожал. Василий Васильевич, говорят, в тот день напился пьян и кидался в темные сени и саблей рубил пустую темноту. Слез, поправляя высокую шапку. Шутки шутками, крепость – потешная, но при случае в ней можно было и отсидеться. Часам к десяти молодежь уходила, исчезала и Анхен. Единорог опять не приснился ли?

В это горестное время много помог Лефорт деньгами и хлопотами. На двух сдвинутых лавках, на двадцати семи ржаных снопах, на семи перинах постлана шелковая постель со множеством подушек в жемчужных наволоках, сверху на них лежала меховая шапка. За женихом шел ясельничий, Никита Зотов, кому было поручено охранять свадьбу от порчи колдовства и держать чин.

У них отмокли тетивы луков, и стрелы падали без силы. Но он по ночам, лежа на полатях рядом с Алексашкой, во сне видел волны, тучи над водным простором, призраки проносящихся кораблей. Всем известный пирожник Заяц выносил на лотке такую тухлятину, – с души воротило. Гнев, ужас, смятение были в его бессвязных криках.

Не терпят ли какой нужды? Скребла мышь под печью. Сколько ей ни выговаривай, ничего не помогает. Не беда, если и остальные зубы обломает, да и всю челюсть в придачу. Но что же это опять такое? Клерхен и Трудхен лежали в обмороке — помочь ему они не могли. Наступил самый важный момент: пора было разрезать на ломтики сало и поджаривать его на золотых сковородах.

В комнату вошли родители с крестным Дроссельмейером. Мари узнала голос молодого Дроссельмейера, накинула юбочку и быстро отворила дверь. И, правда, вскоре раздался громкий гул: удивительные голоса, казалось, плыли над озером. Папа рассказал ему, что случилось, и показал крошечные короны. А русских брательников не нашлось?

Стояли без шапок, косясь на слюдяные окошечки боярской избы. Опять деньги нужны. – Михайла поглядел на босые ноги. – В стрельцы пойти? И жалко денег, и живот разворачивает. – Давай, что ли, – грубо сказал Алешка. С утра, не пивши, не евши, прели в шубах, – Нарышкины с товарищи и Милославские с товарищи.

Укрылся, молчал, хрустел зубами. Разгоралась злоба. Светла лицом, и высокими очами мигающа, ногами играюща, много тем уязвляюща, и огонь лютый в членах возгорающа… Что есть жена? Кушала хлеб черный да капусту, и то – чуть-чуть. По ночам стал плохо спать, все думал: «Должен человек воровать – раз он около денег».

Взглянув на тысячи, тысячи глаз, упертых на нее, царица покачнулась. Своему много не продашь, свой – гол. И тогда же родилось у самых отчаянных решение: отрубить самую головку, убить обоих царей и Софью. Когда-то он весь был виден, отражался в реке, нарядный и пестрый, – теперь зарос листвой, приходил в запустение.

Например: один ис двух осталось один. Петр удивлялся и все спрашивал: «А это зачем? Дворяне же за службу получат не земельную разверстку и души, а увеличенное жалованье, кое царская казна возьмет из общей земельной подати. И мы втроем долго смеялись этой шутке. Петр, красный, с сжатым ртом, со злым лицом, вытянувшись, сидел на козлах.

Недобрые были знамения. Ни корма, ни воды. Солдаты, как заводные, маршировали, держа мушкет перед собой. «Смиррна, хальт!» – солдаты останавливались, отбивая правой ногой, – замирали… «Правой плечь – вперед! Под утро Алексашка подсаживал его в таратайку. Да ну тебя… – По всем палатам бояре на лавках дремлют.

Дом с аустерией остался за вдовой, где Матильда и Анхен день и ночь теперь проливали горькие слезы. В ногах куньи одеяла. Был он трезв, чист и светел. Черт знает, как было неприятно, нехорошо, – досада так и кипела… Свадьба проклятая! Василий Васильевич пеший метался по обозу, бил плетью пушкарей, хватался за колеса, вырывал фитили.

Появилась дурная муха, – от ее укусов у людей раздувало щеки и губы. Повскакали люди, со страхом окружили беснующегося Петра. Шакловитый, усмехаясь, слушал. Государыня все хочет знать, – спрашивал Шакловитый. – А зачем караулы на дорогах ставите, – забавы ради али кого боитесь? Издалека доносилось: «Посматривай», – это кричали караульные на Яузе.

Посмотри, как жалостно глядит он на меня и показывает свой больной ротик! Стройся, взвод! Гусары и драгуны резво скакали мимо него прямо в шкаф. Придворные дамы отошли к сторонке, потому что королева из преданности, любви и уважения к царственному супругу собиралась лично заняться этим делом. После обеда мы сейчас же и приступим,— любезно прибавил король.

На пороге стоял Щелкунчик с окровавленной саблей в правой руке, с зажженной восковой свечкой — в левой. Ах,— радостно закричала она, хлопая в ладошки,— поглядите-ка, милый господин Дроссельмейер: там принцесса Пирлипат! Глупые выдумки, глупые выдумки! Да никто не умрет. Прошептала: – Озябли?

Тоже дело не наживочное. Купил пироги и поел. Мы так размыслили: Ивану быть царем трудно, непрочно, – хил. Видишь ли, как Мелхиседек жил. Туда если сунется ярыжка какой-нибудь или пьяный посадский, – окликнет целовальник, надвинув брови, – не послушаешь честью – возьмет сзади за портки и выбьет одним духом из кабака.

Передний – в стрелецком клюквенном кафтане, в заломленном колпаке. Покоище змеиное, болезнь, бесовская сковорода, бесцельная злоба, соблазн адский, увет дьявола…» Как тут не заробеть! Села на отцовский стул, вывезенный из-за моря, на колени опустила в вышитом платочке просфору. Оставалось одно средство: застращать мальчишек.

Чьи-то руки протянули ей мальчика в пестром узком кафтанчике. За границу не повезешь, – не на чем. Но когда Москва пробудилась на четвертый день, Кремль был уже пуст: ни царей, ни царевны, – ушли вместе с боярами. У ворот и по лугу бегали женщины, крича кого-то, – должно быть, искали мальчика. А что ты умеешь делать? – Все умею… Первое – петь, какие хошь, песни.

А это для чего? Надобно завести академии и науки. После этого я позвал мою дочь Анхен и велел ей завести ящик. Сбегалась вся слобода. Между деревьями перебегали огоньки плошек, зажигаемых пороховой нитью. Подходившие обозы видали белых волков, страшно подвывавших на степных курганах. Забегал по кургану, вонзая в сухую землю железные каблучки.) Давно вижу, – казаки не с охотой идут с нами… Смешно глядеть – в седлах дремлют.

Морды эти боярские, сонные, – так бы сапогом в них и пхнул… Молчи, терпи… Царь! Ветер воет в трубах, так-то страшно. Бояре ахнули. Наталья Кирилловна, сидя против него, ласково усмехалась. Свадьбу сыграли в Преображенском. Борис Алексеевич высыпал в тарелку червонцы и, взяв Лопухина за руку, свел с места.

В глаза, в рот хлестало дождем. А что изволила мне приказывать, чтоп мне быть в Преображенском, и я быть готоф, только гей гей дело есть: суды все в отделке, за канатами дело стоит. На базарах – не протолкаться, а смотришь, – продают одни банные веники. Усатый Памбург принес водки в черепке. Осматривал раны.

Алексашка ровно задышал… Петра все эти ночи томила бессонница. Фриц же уверял, что у него в придворной конюшне как раз не хватает гнедого коня, а в войсках маловато кавалерии. Мари разрыдалась и поскорее завернула больного Щелкунчика в носовой платок. В бой вперед! Коня, коня! Дай и мне отведать сальца, сестрица!

Мари потихонечку принесла свое креслице и села у ног крестного. О, прекрасная дама! О, бесценная мадемуазель Штальбаум, это не принцесса Пирлипат, это вы. Да ведь это же коронки, которые я когда-то носил на цепочке от часов, а потом подарил Марихен в день ее рождения, когда ей минуло два года! Потом окажется, что они знали какой-нибудь тоннель или что-то подобное.

Красивое крыльцо резного дерева, крыша луковицей. Покуда до сотника доберешься, – горб изломают. Сроду такого не ел. Нам сила нужна. На вороных в каретах не тешился, ездя. Там, во второй палате, – степенный разговор, купечество пьет пиво имбирное, горячий сбитень. Выли в печной трубе домовые голоса.

Однажды завели его к Покровским воротам в кабак. Сту-лец этот недавно по ее приказу принесли из Грановитой палаты. Алексашка с Алешкой пришли однажды к ужину веселые – отдали выручку. Наседая, он вздернул коня, вырвался, потерял шапку и бешено помчался по плавучему мосту, – между досок брызнула вода, – цок, цок, – тонконогий конь взмахивал весело гривой.

Моря чужие. Ужас охватил народ. Но он, сердито сидя за лопухами, и ухом не вел. На дудках играю, на рожках, на ложках. Разом встав, как тряпочные – без костей, поклонились царице. Было уже темно. Мы украсим себя искусствами. Обыкновенно мы заводим его только раз в году, в сочельник, потому что это очень ценный ящик.

Сердито шипя, взвилась ракета. Лошади падали от неизвестной причины. Тучный Самойлович дышал, как бык, слушая эти обиды. Даже Петр, теперь унтер-офицер, вытягивался, со страхом выкатывал глаза, проходя мимо него. Тьма, ни огонька. К чему бы?..» Наталья Кирилловна догадалась наконец, – все шутит. У иных попадали трости и костыли.

Наталья Кирилловна позвала его в посаженые отцы. Петр, стоявший среди бояр, усмехнулся, его легонько стали подталкивать. И эта вот, – стоит девчонка, трясется, как овца! Все же пушкари ухитрились, – накрывшись тулупами, высекли огонь, подсыпали сухого пороху и – бухнули пушки свинцовыми пульками по татарским коням… На левом крыле отчаянно рубился Мазепа с казаками.

Озлобленно, праздно, голодно шумел огромный город. Петр, как маленький, только брызгал, не пил, – так стиснуты были зубы. Взяв в руки отрубленный палец, являл его с крыльца сторонним людям и стрельцам. «Да, – говорил, – видно, будут и вас скоро таскать за ноги…» Чудно. Но чем нетерпеливее спрашивал Шакловитый, чем грознее хмурилась Софья, тем упрямее сжимались у него губы.

Совсем стемнело. Тут подошли родители с крестным Дроссельмейером. Полночь бьет! У самой ее постели сидел чужой человек, в котором она, однако, скоро узнала хирурга Вендельштерна. И я хочу полакомиться — я ведь тоже королева. И не давайте ему вина, а то как бы он не споткнулся, когда, словно рак, будет пятиться семь шагов.

Вы одна вдохнули в меня рыцарскую отвагу и придали мощь моей руке, дабы я поразил дерзновенного, который посмел оскорбить вас. Тогда Мари быстро отвернулась, крепко зажмурила глаза и совсем сконфузилась. Крестный, ведь ты же все знаешь! Или воткнут Флэша, который запоздало всех спасет, или они просто потрепаются но выживут.

Выше крыльца – кровля – шатром, с двумя полубочками, с золоченым гребнем. Недавно к отцу заезжал конюх из царской конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: казна за два с половиной года жалованье задолжала стрелецким полкам. А когда вернулся к саням, – ни кнута, ни дуги, ни хомута со шлеёй нет, – унесли.

Да еще и был царской породы. Торгуются, вершат сделки, бьют по рукам. Стряпухина девчонка тихо плакала. Не задерживая хода, бросив поводья, он врезался в толпу. Сбросила с себя лоскутное одеяло и, голая, жирная, белая, начала приплясывать около Михайлы, – манить то одной, то другой рукой, в медных перстнях, звенящих обручах.

Заяц пересчитал и придрался, – копейки не хватает… Украли! Тысячи народа затихли. Мономахова шапка съехала ему на ухо, открыв черные стриженые волосы. Все торги с заграницей прибрали к рукам иноземцы. Софья уехала в село Коломенское и послала бирючей по уездам созывать дворянское ополчение. Алексашка опять: – Ты кто, чей?

Она села под образами на веницейский с высокою спинкою стул. На воду падал свет из отворенной двери аустерии. Населим трудолюбивым крестьянством пустыни наши. Анхен посмотрела на меня – и я сказал: «Ничего, заводи». Свиньи дергали в разные стороны, спутали сбрую. Ах, Петер, вы прекрасно танцуете… Со всех концов сада поднимались ракеты.

Но был умен и хитер, – промолчал. Все чаще из Москвы наезжали бояре – взглянуть своими глазами, какие такие игры играются на Яузе? Свистели ветлы. Волнуясь, ходит по спаленке, думает. Он заговорил еще смелее: – Были у меня в стану два человека из Варшавы, монахи, иезуиты. Палец обвязан тряпкой. Царь Иван не мог быть за немочью, Софья в этот день уехала на богомолье.

Евдокия коротко, послушно кивнула, но взлезть на такую высоченную постель не могла и растерялась. И вот протяжно закричали муллы, – татары отступили, скрывались в ненастной мгле. И с тем житье наше продолжица. Михаил Тыртов, осаживая жеребца, поправил шапку. Его оттащили к карете Льва Кирилловича, но он, брыкаясь, приказал положить себя на траву.

И сам был не рад такому своему озорству. Алексашка откинул щеколду. Фриц и Мари сидели, крепко прижавшись друг к другу, и не смели проронить ни слова; им чудилось, будто над ними веют тихие крылья и издалека доносится прекрасная музыка. К огорчению Мари, он принял сторону Фрица. Куклы беспорядочно бегали взад и вперед и размахивали ручками.

Королева отлично знала, что это говорит госпожа Мышильда. Дроссельмейер приободрился и почтительно доложил королю, что, собственно, разрешил задачу — нашел средство к излечению принцессы, и тем самым заслужил помилование. Но ты ведь знаешь, что он объявил войну сыну госпожи Мышильды, уродливому мышиному королю.

В то же мгновенье двенадцать арапчат подхватили ее и отнесли из раковины на берег. Послушай, Мари, оставь раз навсегда выдумки и глупые шутки! Это же Стрела. С досады он кричал на вороную лошаденку, такую же, как батя, коротконогую, с раздутым пузом: – Балуй, нечистый дух! Нижнее жилье избы – подклеть – из могучих бревен.

Кинулся к Цыгану, – тот из-под соломы обругал. Понял, что спорить сейчас опасно. – Будь так, – сказал, – быть царем Петру. А ты кто, попенок?.. Толкуют о делах, – дела ныне такие, что в затылке начешешься. Алешке приснилась мать, – стоит в дыму посреди избы и плачет, не зажмуривая глаз, и все к голове подносит руки, жалуется… Алешка истосковался во сне.

Желтый весенний закат меркнул в дали затихшей улицы. Белые стены, как в келье. Где копейка? С того берега раздался одинокий выстрел по скачущему. Круглощекий и тупоносенький, он вытянул шею. А послушаешь, как торгуют в иных землях, – голову бы разбил с досады. Весь август кружила она около Москвы по селам и монастырям, плакалась на папертях, жаловалась на обиды и разорение.

Никита Зотов стоял перед ней истово и прямо, как в церкви, – расчесанный, чистый, в мягких сапожках, в темной из тонкого сукна ферязи, – воротник сзади торчал выше головы. Оканчивая день, медленно ударил колокол на вышке дворцовой церкви. Петр увидал маленькую лодочку с маленьким, повисшим без ветра парусом.

И она завела его, – кавалеры и дамы танцевали, и птички пели. Внезапно Петр вырвал у конюха кнут и бешено застегал по свиньям. Завертелись огненные колеса, засветились транспаранты. Козла хотели забить кольями, он порскнул в степь. Сопя, взлез на коня, съехал с кургана, пропал за телегами. Куда идет столько денег и столько оружия из Оружейной палаты?..

Так в беспросветный дождь вдруг проглянет сквозь тучи летящие синева, поманит солнцем. Есть у них грамота от французского короля, чтоб им верить. Волосики – вихрами. Все было по древнему чину. Петр ощутил горячую округлость ее бедра, отодвинул ногу. Присела на бочку с пшеницей. Щепоть, все три пальца, коими плотно держала гусиное перо у самого конца, измазала чернилами.

Красив, наряден, воротник ферязи – выше головы, губы крашены, глаза подведены до висков. Затих… Потом сел, обхватил костлявые колени. Руками разводили, – чего же они добиваются этим озорством? Много накопилось силы, покуда валялся на боку в Преображенском. Повсюду из дверей высовывались, обмирали старушонки.

Я нарочно отдал Щелкунчика на попечение Мари. Щелк-щелк-щелк, глупый мыший полк! Так всегда бывает, когда дети своевольничают и не слушаются родителей. Мышильда уже много лет проживала в королевском дворце. Дроссельмейер и придворный звездочет странствовали уже пятнадцать лет и все еще не напали на след ореха Кракатук.

Ах, моя бесценнейшая мадемуазель Штальбаум! Ах, что же увидала Мари! Теперь бедняжка Мари, разумеется, не смела и заикнуться о том, что переполняло ей сердце; ведь вы понимаете, что не так-то легко было Мари забыть все прекрасные чудеса, приключившиеся с ней. Что до того, что ни кто не узнает героев - Вы молодцы всегда узнаёте .

Готовил ее Василий Волков, под кладовые для зимних и летних запасов – хлеба, солонины, солений, мочений разных. Полковник Пыжов гоняет стрельцов на свои подмосковные вотчины, и там они работают как холопы… А пошли жаловаться, – челобитчиков били кнутом перед съезжей избой. У Алешки отнялись ноги, в голове – пустой звон.

Данила еще налил. В передней избе у прилавка – крик, шум, ругань. Чуть свет Алексашка толкнул его: «Будя спать-то, вставай». Похлопывая коня по шее, он спрашивал: – Бунтуете, православные? Воздух пьяный. Изразцовая с лежанками печь жарко натоплена. Отвозив мальчиков, велел подавать ужин. – Так-то, – говорил он, набивая рот студнем, с уксусом, с перцем, – за битого нынче двух небитых дают… В люди вас выведу, вьюноши, сами потом спасибо скажете.

Благообразное лицо с мягкими губами и кудрявой бородой запрокинуто от истовости. В сенях, на лестницах появились, протирая опух-щие глаза, боярские дети из мелкопоместных, худородных, – стольники, приписанные Софьей к Петрову дворцу. В ней сидела молоденькая девушка в белом и пышном, как роза, платье.

Петер удивился и сказал: «Я хочу посмотреть, как он устроен». Завизжав, они понесли карету… Кого-то сбили с ног, кто-то попал под колеса, женщины хватали детей. Как пушки, лопались бураки, трещали швермеры, сыпались искряные фонтаны. Сбежали снега, с юга подул сладкий ветер, зазеленели лоз-ники по берегам рек и озер.

Не шевелясь, стаивали по часу и более. Петр нагнулся к коленям. Часто сманивал Петра с генералами, мастерами, денщиками и карлами гулять и шалить на Кукуе, – выдумывал необыкновенные потехи. Предлагают они великое дело. У него густо залились румянцем уши. Невесту привезли с утра во дворец и стали одевать.

Испуганно покосилась на мужа и покраснела. – Есть хочешь? – Да, – шепотом ответила она. Портила третий лист, – либо буквы выходили не те, либо сажала пятна. Недостойный Петрус». Кривая сабля звенит о персидское стремя. Глядел на светлую пелену озера, где летали чайки над мачтами кораблей. Нехорошо было на Москве, тревожно.

У черного крыльца толпилась перепуганная челядь. И в то же мгновение прозвучал тонкий серебряный колокольчик: "Динь-динь-динь-динь! " Двери распахнулись, и елка засияла таким блеском, что дети с громким криком: "Ax, ax! " — замерли на пороге. А он, как я вижу, именно сейчас особенно нуждается в ее заботах, так пусть уж она одна им и распоряжается и никто в это дело не вмешивается.

Ты вчера до поздней ночи заигралась в куклы, потом задремала, и, верно, тебя напугала случайно прошмыгнувшая мышка: ведь вообще-то мышей у нас не водится. Она утверждала, будто состоит в родстве с королевской фамилией и сама правит королевством Мышляндия, вот почему она и держала под почкой большой двор.

Ах, милая Мари, тебе дано больше, чем мне и всем нам. Какие диковинки мог бы я показать вам теперь, когда враг повержен, если бы вы соблаговолили пройти за мною хоть несколько шагов! Как мне описать вам, дети, красоту и великолепие представшего перед глазами Мари города, который широко раскинулся на усеянной цветами роскошной поляне?

А пародия с детонатором на фильм Спаун - это просто конфетка на это г. Чада кинулись в темную избу, полезли на печь, стучали зубами. Но, – мужики знали, – в кладовых у него одни мыши. За границей покупают за рубль, продают у нас за три… А наши купчишки от жадности только товар гноят. Сел было на отвод саней – плакать.

Залаяли кобели. Пей, гуляй, только плати. Почесываясь, обулись поладнее. Кто вас обидел, за что? Хрустит ледок под сапогом. Вся утварь, лавки, стол покрыты холстами. Ел Заяц щи со свининой, куриные пупки на меду с имбирем, лапшу с курой, жареное мясо. Заскрипел мост, опустился, – бежали по колено в воде.

Одних бояр променяли на других. Будет свой царь для простого народа. А хочешь – ногой перекрещусь? – Алексашка живо присел, схватил босую ногу и ногой перекрестился. Благостный человек – и говорить нечего. Был здесь и Василий Волков, – отец его расшиб лоб о пороги, добился для сына чести. Волосы ее были подняты и украшены цветами, в голых руках она держала лютню.

Я подумал: «Пропал музыкальный ящик». Петр, стоя, все стегал, – багровый, с раздутыми ноздрями короткого носа. Сумерки затягивало пороховым дымом. Василий Васильевич ходил мрачнее тучи. Хрипло запели трубы по дымной степи. И – глядят, разводя руками… Отцы и деды нерушимой стеной стояли вокруг царя, оберегали, чтоб пылинка али муха не села на его миропомазанное величие.

Лефорт предложил сходиться у него. Вывозить, мол, вам товары все равно не на чем, купцы ваши московские безденежны. Въехав во двор, Ивашка Бровкин испугался и снял шапку. Сенные девки, вымытые в бане, в казенных венцах и телогреях, пели, не смолкая. Митрополит, закатывая глаза, прочел молитвы и благословил еду и питье.

А хотелось написать так приветливо, чтобы Петенька порадовался письмецу. Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, – снимали шапку. На улице обдало пылью, вонью. Откуда-то появился, пошатываясь, Никита Зотов. Каждую ночь в Кремль посылали наряд человек по пятисот. И Волков поднял голову, стал глядеть нагло и весело.

А Фриц несколько раз высоко подпрыгнул, на что был большой мастер. Вообще меня очень удивляет, что Фриц требует дальнейших услуг от пострадавшего на службе. Эй вы, мои верные вассалы, други и братья! Словом, ты расшибла локтем стекло в шкафу и поранила себе руку. Королева была женщина добрая и щедрая.

Ты, как и Пирлипат,— прирожденная принцесса: ты правишь прекрасным, светлым царством. Я думаю, дети, всякий из вас, ни минуты не колеблясь, последовал бы за честным, добрым Щелкунчиком, у которого не могло быть ничего дурного на уме. Он блистал не только радужными красками стен и башен, но и причудливой формой строений, совсем не похожих на обычные дома.

Чейз - это кадр, его речи можно как анекдоты травить. Под черным потолком клубился теплый, сухой дым, уходил в волоковое окошечко над дверью: избу топили по-черному. Сегодня батогов воз привезли для вашего-то брата… Аверьян, не сгибая ног, пошел в сторожку. Посадские от беспощадного тягла бегут кто в уезды, кто в дикую степь.

Не плавно, лебедем, как подобало бы девице, – она вошла стремительно, распахнулись полы ее пестрого летника, не застегнутого на полной груди, разлетелись красные ленты рогатого венца. Заскрипели ступени крыльца. Казна строга. Нашли полкраюхи хлеба, взяли. Люди пятились, ничего не отвечали. Михайла кинулся бежать прочь без памяти.

Молоко жрал с кашей. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили сотня за сотней стрельцы. Царица хотела сказать что-то и зашлась, закинула голову. Вот и все. Ожидая богатых милостей, дворяне бойко садились на коней. Привстал, поглядел из-за лопухов в сторону дворца, где все еще суетились, звали, аукали его какие-то женщины, и побежал с той стороны по берегу к мосткам.

Житье было сытное, легкое, жалованье – шестьдесят рублей в год. Петр ужасно удивился, – даже стало страшно отчего-то. Ежели дворянство будет упираться нашим начинаниям, мы силой переломим их древнее упрямство… Беседа была прервана. Но Анхен – очень умная девочка. Круглые глаза его были красны, будто он сдерживал слезы.

Медленно двигалось войско, таща за собой бесчисленные обозы. Конница, пешие войска, обозы двинулись через огонь. Без малого как бога живого выводили к народу в редкие дни, блюли византийское древнее великолепие… А это что? Анну Ивановну-то в царицы? С этого так и повелось. А французские купцы богаты.

Поверх летника – широкий опашень клюквенного сукна со ста двадцатью финифтяными пуговицами, еще поверх – подволоку, сребротканую, на легком меху, мантию, тяжело шитую жемчугом. Но никто не дотронулся до блюд. Петр отломил у нее ногу, сразу, – без хлеба, соли, – стал есть. Но чернилами на бумаге разве скажешь, чем полно сердце?

Какой-то бродяга, по пояс голый, в багровых пятнах, закричал, расталкивая народ, чтобы кинуться под копыта. По случаю утрешней потешной баталии он был в князь-папской хламиде, нечесан, в космах, в бороде – сено! Возвращались оттуда пьяные. Софья побледнела, ноздри у нее раздулись. Петр кинулся сквозь людей, вырвал узду и плеть из рук караульного офицера, вскочил в седло, не попадая ступнями в стремена, и, нахлестывая, поскакал, – скрылся за деревьями.

Фриц очень сконфузился и, оставив в покое орехи и Щелкунчика, тихонько перешел на другую сторону стола, где его гусары, выставив, как полагается, часовых, расположились на ночлег. Да, наш государь, мы верны вам до гроба! Хорошо еще, что ты не порезала стеклом вену! Вылезайте, госпожа Мышильда! Жалобные причитания Дроссельмейера вызвали глубокое сочувствие у звездочета, и он тоже разревелся так горько, что его слышно было на всю Азию.

А уж Мари и подавно,— ведь она знала, что вправе рассчитывать на величайшую благодарность со стороны Щелкунчика, и была убеждена, что он сдержит слово и покажет ей много диковинок. Добро пожаловать, любезный принц! Мари сидела около стеклянного шкафа и, грезя наяву, глядела на Щелкунчика. Он мстит за отца, человеку, который обил его отца, и потому готов здохнуть, чтобы доказать, что тот кто его отца убил "убийца".

В зимних сумерках кое-где светило окошечко. Ныне прорубные деньги стали брать, за проруби в речке… А куда идут деньги? Что делать? Под белилами и румянами на некрасивом лице ее проступали пятна. За дверью произнесли Исусову молитву. «Аминь», – ответили трое собеседников. Денег нет – снимай шубу. Посвистав кобелям, отвалили подворотню и вылезли со двора.

Деньги скоро кончились. Задернут пеленою книжный шкапчик: великий пост – не до книг, не до забав. Кладя ложку на непокрытый стол, тонко рыгал. От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали до Грановитой палаты и Благовещенского собора. Из-за ее спины выдвинулся Матвеев. Время остановилось. Огромное, в двести тысяч, ополчение сходилось к Троице-Сергиеву.

Предан больше собачьего, но уж больно светел, легок духом. Но – скучно. Повернув к нему чудное в сумерках лицо, девушка заиграла на струнах и запела тоненьким голоском по-немецки такое жалостное и приятное, что у всех защекотало в носу. Ливрейный слуга, испуганно округлив глаза, подошел на цыпочках и шепнул что-то князю.

У Лефортова двора конюха кое-как сбили свиную упряжку, своротили в раскрытые ворота. Над головами разорвался швермер, огненные змеи осветили осунувшееся от усталости чудное лицо девушки. Кончились городки, и сторожи вошли в степи Дикого поля. На заре стало видно, что идти дальше нельзя, – степь лежала черная, мертвая.

Прельстительные юбочки Анхен кружились только по воскресеньям, – раз в неделю бывали хмель и веселье. Зотов, самый горчайший, был пожалован званием архипастыря и флягой с цепью – на шею. И чем вам без пользы оберегать границы, – пустите наших купцов в Сибирь и дальше, куда им захочется. Переговаривались на утреннем морозе кучки нарядных холопов; кони, украшенные лисьими и волчьими хвостами, балуясь, били чистый снег, зло визжали стоялые жеребцы.

Евстигнея только про-шевелила губами. В конце февраля русское войско снова двинулось на Крым. На дворе – апрель. Подпоясывался не лыком по кострецу, а московским кушаком под груди, чтобы выпирал сытый живот. Тыртов вытянул его нагайкой. Никита пополз на коленках, чтобы с другой стороны заглянуть ему в лицо.

Волков повис на руках. Нагнал его, мчавшегося без стремян и повода, только в Сокольничьей роще. – Стой, стой, мин херц! Вокруг дерева все пестрело и сияло. Баюкая его, как маленького ребенка, она принялась рассматривать красивые картинки в новой книге, которая лежала среди других подарков. И они ринулись вслед за Щелкунчиком, который, горя воодушевлением, отважился на отчаянный прыжок с верхней полки.

И Мышильда быстро и весело выпрыгнула из-под печки, вскочила на плиту и стала хватать изящными лапками один за другим кусочки сала, которые ей протягивала королева. Досточтимый коллега, чего же мы здесь сидим и ревем? Ведь мышиный король стережет его на всех путях и дорогах. Он пошел вперед. Мари очень удивилась, что такой знатный вельможа называет господина Дроссельмейера принцем.

Я даже с трудом понимаю что только что написал, а логики действий этого персонажа вообще не понимаю. Двор все-таки был зажиточный – конь, корова, четыре курицы. Нагорожено всякого строения на дворе было много – скотные дворы, погреба, избы, кузня. Снаружи обиты они медными листами, а внутри – золотой кожей… Василий поднял голову, посмотрел на Михайлу.

Царевна были широка в кости, коренастая, крепкая, с большой головой. Перекрестился на угол. А весь человек пропился, – целовальник мигнет подьячему, тот сядет с краю стола, – за ухом гусиное перо, на шее чернильница, – и пошел строчить. Утро было тихое, мглистое. Хованский утюжил краем рукавицы полуседые усы.

Софья поставила ноги в суконных башмаках на скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась в дремоте. Щеки у него дрожали от сытости, глаза заплыли. Многие, отстав по пути, ломились в крепкие ворота боярских дворов, лезли на колокольни – бить набат, – тысячепудовым басом страшно гудел Иван Великий. Кладя руки на плечи стрельцам и простым людям, уговаривали разойтись, но говорили будто с усмешкой.

А Софья, как птица, все кружила около Москвы. Над водой трещали синие стрекозы. По двору бежал Петр, спотыкаясь от торопливости. Стольники спали почитай что круглые сутки. Между зелеными шарами и конусами подстриженных деревьев сладко пахли белые цветы табаку. Лицо Василия Васильевича стало напряженно серьезным.

По двору бежал именинник – Лефорт, махая тростью и шляпой. Не зная, как это делается, Петр обхватил ее за голые плечи, зажмурился и почувствовал влажное прикосновение ее губ. Зной стоял над пустынной равниной, где люди брели по плечи в траве. Только, завиваясь, бродили по ней столбы. И пойдут тыкать, гоготать за валами проклятые иноземцы, а за ними и свои, кому не глотку драть, – на колени становиться, завидя столь ближнего царям человека.

Алексашку, во всем безобразии, сажали на бочку с пивом, и он пел такие песни, что у всех кишки лопались от смеху. Они и дороги порубят в болотах, и верстовые столбы поставят, и взъезжие ямы. Вкруг дымящегося навоза суетились воробьи. Волосы причесали так туго, что невеста не могла моргнуть глазами, косу переплели множеством лент, на голову воздели высокий, в виде города, венец.

В Москве еще ездили на санях, а здесь куриной слепотой за-бархатели курганы, ветер на зазеленевшей равнине рябил пелену поемных озер, кони шли по ним по колена. Березы, как в цыплячьем пуху, – зазеленели. Шапку надвигал на самые брови, бороду задирал. Купи – даром отдам! – Топчи меня, топчи, жрать хочу… Конь, беспокоясь, грыз удила, косился гордым зрачком на машущие лохмотья, взъерошенные головы, страшные лица.

Все ждали чего-то, затаились. Его отпустили, упал ничком. В роще сквозь высокие вершины блистали осенней ясностью звезды. И чего там только не было! Она очень рассердилась, хотя это было совсем на нее не похоже, когда крестный стал смеяться над тем, что она нянчится с таким уродцем. Им-то было хорошо прыгать: они не только были разряжены в шелк и бархат, но и туловище у них было набито ватой и опилками; вот они и шлепались вниз, будто кулечки с шерстью.

Но тут нахлынули все кумовья и тетушки Мышильды и даже ее семь сыновей, отчаянные сорванцы. Чего не идем в Нюрнберг? Знай: не я, а ты, ты одна можешь спасти Щелкунчика. Мари — за ним. Через несколько шагов они очутились на большой, удивительно красивой базарной площади. Ну, можно ли падать со стула?

Про Ивашку Бровкина говорили: крепкий. Но все наполовину без пользы. Тот подобрал ноги под лавку и тоже глядит на Василия. Волков сидел на коне, подбоченясь, – в медной шапке, на груди и на брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Выпуклый лоб, зеленоватые глаза, сжатый рот казались не девичьими, – мужскими.

Ох, спохватись, пьяная голова! Шуршат, падают сосульки. Поднял руку. Михайла, жалея о съеденном и выпитом, о виденном и нетронутом, шатался меж двор. Весна, весна, бродит по миру грех, пробирается, сладкий, в девичью светлицу… В великопостные-то дни!.. После ужина сказал Алешке: – От отца ушел через битье, а от этого и подавно уйду.

Наталья Кирилловна опять побелела, обхватила сына. У памятного стрелецкого столба на Красной площади стоял одно время часовой с бердышом, да куда-то ушел. Стрельцы спали беспечно. Отражались облака и разбитая молнией плакучая ива. За ним – долговязые парни из дворцовой челяди, – с мушкетами и топориками на длинных древках.

От непонятного впечатления у Петра дико забилось сердце. Де Невилль, заметив это, взял шляпу и начал откланиваться, пятясь к двери. И я подумал: «О, у этого юноши сидит внутри тысяча чертей». За ним – пестро разодетые гости. Но они только скользнули. Кружились стервятники в горячем небе. Усиливался ветер с юга, погнал тучами золу.

С большим почтением относились они к труду, – будь то купец или простой ремесленник. «Он честно зарабатывает свой хлеб», – говорили они, уважительно поднимая палец. В Москву дошел слух об этих сборищах. В Сибири будут покупать меха, платить за них золотом, а ежели найдут руды, то станут заводить и рудное дело.

Часам к трем Евдокия Ларионовна была чуть жива, – как восковая, сидела на собольей подушечке. Сенные девки в дверях, боярыни и боярышни за столом запели подблюдные песни – невеселые, протяжные. То и дело в прорывах весенних туч слепило солнце. Плывут снежные облака с синими донышками. Такому поклонишься.

В Успенском соборе отходила обедня. В Преображенском, с приездом Петра, не переставая стреляли пушки. Кое-кто из стрельцов подошел, стали спрашивать: кто таков и за что рубить голову? Слышались шорохи. Не знаю, кому под силу это описать! Мари не могла понять, почему так громко рассмеялись родители, и почему у старшего советника суда так зарделся нос, и почему он теперь не смеется вместе со всеми.

Ты без сознания лежала на полу у шкафа, вся в крови. Они набросились на сало, и королева с перепугу не знала, как быть. Гм, гм! Мари так напугало появление страшного мышиного короля, что наутро она совсем осунулась и от волнения не могла вымолвить ни слова. Остановились они в передней, у старого огромного платяного шкафа.

Такая большая девочка! Ведь он появляется в сюжете тогда когда есть металюди или вторженцы с иных миров. Падали со светца в воду, шипели угольки лучины. Дворовых холопей у Волкова было всего пятнадцать душ, да и те перебивались с хлеба на квас. Михайла опять невесело засмеялся: – Ну, пошутили, давай спать.

Она глядела на Василия Васильевича и, видимо, поняла – о чем он только что говорил и что ответил. Турманом скатился Алешка с лестницы в сугроб. Настрочит тебе премудрый подьячий кабальную запись. Черны извилистые бревенчатые улицы. Теперь сами видите, в каком вы у бояр несносном ярме… Теперь выбрали бог знает какого царя.

Опустить бы занавеси на окошках, погасить пестрые лучи, – неохота встать, неохота позвать девку. Он теперь повадится драться, боров. Носилось испуганно несколько оседланных лошадей, их ловили со смехом. Петр вертел круглой головой, – чей-то голос крикнул со смехом: «Гляди-ка, чистый кот». Простой народ кругом столба навалил всякого.

Стоя под ивой, Алексашка показал Петру хитрость – три раза протащил сквозь щеку иглу с черной ниткой, – и ничего не было: ни капли крови, только три грязных пятнышка на щеке. На земляном валу, – потешной крепостце, построенной перед дворцом, – за частоколом стояли согнанные с деревни мужики в широких немецких шляпах.

Лефорт сказал ему: – Она поет в вашу честь. Оставшись один, он оглянул себя в зеркало и, торопливо стуча каблучками, прошел в опочивальню. Анхен тоже покраснела и убежала со слезами на своих синих глазах… Монс засопел и отхлебнул из чужой кружки. Петр неуклюже соскочил с козел и за воротник вытащил из кареты Зотова.

По далекому краю волнами ходили миражи. Видно было, как вдали первыми повернули назад казачьи разъезды. На весь день хватит смеха и рассказов. Тут же русские учились арифметике и геометрии. Бояре испуганно зашептали: «На Кукуе немцы проклятые царя вконец споили, кощунствуют и бесовствуют». Не бывать тому.

По обычаю, здесь же находился костяной ларчик с рукодельем и другой, медный, вызолоченный, с кольцами и серьгами. Обеими руками сваха взяла из миски хмель и осыпала Петра и Евдокию. Ах, и земля здесь была, черная, родящая, – золотое дно! Евдокия глядела на них, глядела, и ресницы налились слезами, – должно быть, сдуру… Покосилась на дверь, – не вошла бы свекровь, не увидела… Рукавом вытерла глаза.

Так он проплыл до конца Ильинки. Патриарший хор на левом клиросе и государевых жильцов – на правом попеременно оглашали темно-золотые своды то отроческим сладкогласием, то ревом крепких глоток. На дорогах стояли за рогатками бритые солдаты с бабьими волосами, в шляпах, в зеленых кафтанцах. Посмеиваясь, стали вызывать, – перекличкой через всю темную площадь, – охотника-палача.

Ах, какое красивое, какое милое, милое платьице! Как только войдешь к Штальбаумам в гостиную, тут, сейчас же у двери налево, у широкой стены, стоит высокий стеклянный шкаф, куда дети убирают прекрасные подарки, которые получают каждый год. О, милая, добрая Клерхен!— в слезах воскликнула Мари,— как я ошиблась в тебе!

К счастью, подоспела обер-гофмейстерина и прогнала непрошеных гостей. Братец, братец, вы спасены, спасены, говорю я! Однако ей было совершенно ясно, что ради спасения Щелкунчика она должна будет отдать драже и марципан. Мари с удивлением заметила, что дверцы, обычно запертые на замок, распахнуты; ей хорошо было видно отцовскую дорожную лисью шубу, которая висела у самой дверцы.

К его жабо был приколот прелесть какой хорошенький букетик, волосы были тщательно завиты и напудрены, а вдоль спины спускалась превосходная коса. В первом сезоне не могли трансляцию долго отследить в интернете, Оливер гулял по стройке по координатам цели, а тут все просто... Из-под веника – лохматый, с кошачьими усами… – Ой, ой, ой, – боялись под тулупом маленькие.

Легко поднялся с лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. Позади – верхами – два холопа, как бочки, в тегилеях, на плечах – рогатины. Ноздри ее презрительно задрожали. Желтозубые кобели кинулись, налетели. Ныне мы таких отпускаем, за последним не гонимся. За деревянным городом разливается, совсем близко, заря туманными кровяными полосами.

Наконец вспомнил про сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, и постучался к нему во двор. В светлице дремотно, только постукивает маятник. Страшно стало Алешке бросать сытую жизнь. Крича, били камнями окна. Ты кто нам, щенок?.. И опять зароптали на базарах люди, пошло шептанье. Иван Андреевич в исподнем белье выскочил из шатра, размахивая бердышом.

Велено было им также держать во рту трубки с табаком. Стольники побрели его искать на двор, в огороды, на луг к речке. Это очень хорошая девушка, дочь зажиточного виноторговца Иоганна Монса. Там на двуспальной кровати под алого шелка пологом, украшенным наверху страусовыми перьями, сидела, прислонясь виском к витому столбику, правительница Софья.

У Петра опустились плечи, сошла багровая краска с лица. С бешеной трескотней разорвались сотни змеек. Закаты были коротки – желты, зелены. В полдень в обозе собрались воеводы, полковники и атаманы. Крепость наименовали стольный город Прешпург. Стук, громкие, как на базаре, голоса, пение, резкий хохот Петра разносились по сонному дворцу.

Легко сказать – подумать о таком деле… Действительно было время, после великой смуты, – когда иноземцы коршунами кинулись на Россию, захватили промыслы и торговлю, сбили цены на все. Прошел мимо плечистый конюх. – Ты что, бродяга, – кормить здесь расположился?.. Поверх лежал пучок березовых хворостин – розга.

Пригнать бы сюда лесных и болотных мужиков, – по уши ходили бы в зерне. Наморщила лобик. …Чего бы еще написать ему?.. Волковский управитель его уже не тыкал – Ивашкой, но звал уклончиво Бровкиным. Здесь на столбе под иконкой была прибита грамота. С тихим потрескиванием костры свечей перед золотыми окладами озаряли разгоряченные лица бояр.

Гладкий сам потащил было саблю из ножен. В папоротнике шумно зафырчало, – путаясь крыльями, вылетел тетерев, тенью пронесся перед звездами. Фриц тем временем уже три или четыре раза галопом и рысью проскакал вокруг стола на новом гнедом коне, который, как он и предполагал, стоял на привязи у стола с подарками.

Разве можно вам, государь, идти в бой, навстречу опасности, больным и с не зажившими еще ранами! Ты лежала на полу, а вокруг были разбросаны оловянные солдатики Фрица, разные игрушки, поломанные куклы с сюрпризами и пряничные человечки. Забили в литавры, затрубили в трубы. Взгляните,— сказал он, показывая орех двоюродному брату,— взгляните на этот орех.

Щелкунчик очень ловко вскарабкался по выступу шкафа и резьбе и схватил большую кисть, болтавшуюся на толстом шнуре сзади по шубе. Но прелестнее всего были очаровательные человечки, во множестве толпившиеся тут. За столом любезный юноша щелкал всей компании орешки. Спойлер Слэйд!!! Чуть проторенная дорога вела лесом.

Василий повесил четки, молча улегся лицом к сосновой стене, где проступала смола. Сами понимали: ну и вояки! глупее глупого. Она повернулась к постели умирающего, всплеснула руками, стиснула их и опустилась на ковер, прижала лоб к постели. Он спрятал голову. Иди с богом. На улицах ленивые сторожа убирали рогатки, поставленные на ночь от бродяг и воров.

Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: «Куда в шапке на крыльцо прешь!» – один сорвал с Михайлы шапку. Много здесь было пролито слез. Лучше, конечно, без битья! Палаты каменные и деревянные, высокие терема, приземистые избы, сени, башни и башенки, расписанные красным, зеленым, синим, обшитые тесом и бревенчатые, – соединены множеством переходов и лестниц.

Стали стрельцы сомневаться: не до конца тогда довели дело, шуму было много, а толку никакого. Михайла Тыртов прямо с коня кинулся ему на плечи. Петр, взяв у него иглу, начал протаскивать ее сквозь щеку. Испуганно глядя на бегущего вприскочку царя, они забыли, как нужно играть. На подмогу им царица послала десятка два мамок поголосистее.

Как всегда, она подъехала тайно в закрытой карете с черного хода. Приятный ночной ветерок шевелил кисточки на вязаных колпаках у собеседников. Закинувшись, он шумно засмеялся. Анхен исчезла. Скрипом телег, ржаньем лошадей полнилась степь. Хмурый подъехал гетман, сунул за голенище булаву, закурил люльку.

Старушонки обмирали. Потом толкнул доску с фигурами и заходил, грызя заусенец. Помещикам едва не даром приходилось отдавать лен, пеньку, хлеб. Но тут конюха окликнули, слава богу, а то бы целым Ивашке не выпутаться… Сено он убрал, лошадь опять взнуздал. Мать, Евстигнея Аникитовна, давно обмерла, привалившись к стене.

Но кругом – ни живой души, только косяки журавлей, протяжно крича, пролетали в выси. На качелях – смеяться, в жмурки бегать. От барщины освободил… И сыновья – помощники – подрастали. Хрипучий голос из толпы: – Кто поражены, побеждены? Служил патриарх, – будто великомученик суздальского письма сошел с доски, живыми были глаза, да слабые руки, да узкая борода до пупа, шевелившаяся по тяжелой ризе.

Заругавшись, убежал во дворец. Петр только взялся за голую грудь, где сердце. Слезая, он сказал, что конь — лютый зверь, но ничего: уж он его вышколит. Так случилось и сегодня. Взгляните, вот собираются ваши храбрые вассалы, они рвутся в бой и уверены в победе. Ах, мамочка, мамочка!— перебила ее Мари.— Ведь это же были следы великой битвы между куклами и мышами!

История его такова. Не знаю, откуда взялись мыши у нас в гостиной. Мари так и сделала. Тут были нарядно разодетые кавалеры и дамы, армяне и греки, евреи и тирольцы, офицеры и солдаты, и монахи, и пастухи, и паяцы,— словом, всякий люд, какой только встречается на белом свете. Ступайте, ступайте, играть, дети, только смотрите не ссорьтесь.

Вековые сосны закрывали небо. Говорили, будто Василий посылает одного в Москву юродствовать на паперти, – тот денег приносит. Долго спустя ответил: – Нет, не донесу. А сбрую отец новую не справит, – я его выпорю. Патриах поднял голову, тусклый взгляд его уставился на затылок Софьи, на ее упавшие косы.

Пристава его, кто пить отговаривает, хватают и – в Разбойный приказ. Брели, переругиваясь, нищие, калеки, юродивые – спозаранок занимать места на папертях. Посадский был еще не в своем уме. Однако – погрозились, пропустили. Сколько их тут – царевен – крикивало по ночам в подушку дикими голосами, рвало на себе косы, – никто не слыхал, не видел.

Сотни шатровых, луковичных крыш, чудных верхушек – ребрастых, пузатых, колючих, как петушьи гребешки, – блестели золотом и серебром. Взяли его за перевязь, сорвали, в клочья разлетелся бархатный кафтан. Не довершить ли, пока не поздно? У околицы села на вынесенных скамьях сидели бояре, одетые по военному времени – в шлемах, в епанчах.

Петр гневно закричал петушиным голосом. Обшарили, обаукали всю местность, – нет царя нигде. На этот раз пришлось покориться. Пополневшее лицо ее, с сильными мускулами с боков рта, не играло уже прежним румянцем, – заботы, думы, тревоги легли на нем брезгливым выражением. В освещенной двери показалась Анхен, подняла невинные глаза к звездам, счастливо вздохнула и исчезла.

Из облака дыма вылезла заячья шуба и мочальная голова бахусова посла. Вековечной тоской пахнул дым костров из сухого навоза. Василий Васильевич, положив руку в перстнях на латы, сказал, смиряя гордость, со слезами: – Кто пойдет против руки господней? Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: только кудри отлетали, – повернется, кинется, и – сделано.

Князь все говорил, поднимая рукава тяжелой шубы, – длиннобородый, сухой… Не человек – тень надоевшая, ломота зубная, скука! Да они же, иноземцы, приучили русских людей носить испанский бархат, голландское полотно, французские шелка, ездить в каретах, сидеть на итальянских стульях. В это время малиново на дворцовой вышке ударили в колокола.

Женщины запели веселую. Кабы не татары проклятые, понастроили бы мы здесь хуторов». Написать разве про это?.. Яков всю эту зиму ходил в соседнюю деревню к дьячку – учился грамоте, Гаврилка вытягивался в красивого парня, меньшой, Артамошка, тихоня, был тоже не без ума. Мы али татары? Двенадцать великанов-дьяконов, буйноволосые и звероподобные, звякали тяжелыми кадилами.

Тогда старик караульный нагнулся, потрогал за плечо окостеневшего Волкова. – Ступай на здоровье. Алексей Бровкин и Бухвостов верхами привезли одежду. Дети знали, что теперь черед подаркам крестного Дроссельмейера, и подбежали к столу, стоявшему у стены. И с этими словами он ушел. Скарамуш, Панталоне, трубочисты, музыканты и барабанщик уже внизу, а среди куколок с сюрпризами у меня на полке заметно сильное оживление и движение.

Король встретил их с сердечной приветливостью и почетом, а затем, в короне и со скипетром, как и полагается государю, сел во главе стола. Много лет тому назад, в сочельник, пришел сюда неизвестный человек с полным мешком орехов, которые он принес на продажу. Так оно и было. Только теперь, подняв глаза, заметила Мари красивые ворота, возвышавшиеся в нескольких шагах от нее посреди луга; казалось, что они сложены из белого и коричневого, испещренного крапинками мрамора.

О бесценная мадемуазель Штальбаум, взгляните: у ваших ног счастливый Дроссельмейер, которому на этом самом месте вы спасли жизнь. Назад 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... Бурелом, чащоба – тяжелые места. Да двое ходят с коробами в Москве же, продают ложки, лапти, свистульки… А все-таки основа – мужички. За воротами Земляного вала ухабистая дорога пошла кружить по улицам, мимо высоких и узких, в два жилья, бревенчатых изб.

Все, кто был в палате, насторожились. Рыча, кобели отошли. Сегодня у кабака народ лез друг на друга, заглядывал в окошки. По Воздвиженке гнали по навозной дороге ревущий скот – на водопой на речку Неглинную. Мальчики повели его, он бормотал, спотыкался. В просторных теплых сенях, убранных по лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, как пряник, отрок в атласной рубашке, сафьянных чудных сапожках.

На печи тайком плакал. Здесь жил владыка земли, после бога первый… Страшновато все-таки. Михайла Долгорукий выхватил саблю и, пятясь, отмахиваясь, взошел на крыльцо. Старики рассказывали, – хорошо было в старину: дешевле, сытнее, благообразнее. Михайла Тыртов сбросил с седла Хованского, и тот от горя и стыда, раздетый, стал на колени на траву и заплакал.

Наталья Кирилловна с содроганием увидела Петенькины бешеные, круглые глаза. Батюшки, уж не утонул ли? Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни тонкого развлечения музыкой. Одевалась она пышно, все еще по-девичьи, но повадка ее была женская, дородная, уверенная. Раскуривая трубки, посетители говорили, что бог послал Иоганну Монсу хорошую дочь.

Петр бросил выпитую чашу. Быстро падала ночь. Сказано: человек, смири гордыню, ибо смертен есть. Непонятно, когда спал, – проведет ладонью по роже и, как вымытый, – веселый, ясноглазый, смешливый. Написал книгу «Манна», где глаголет и мудрствует, будто не при словах «сотвори убо» и прочая, а только при словах: «Примите, ядите» – хлеб пресуществляется в дары.

При покойном Алексее Михайловиче скинули иноземное иго! – сами-де повезем морем товары. Из дворца повалили поезжане: отроки с иконами, юноши с пустыми блюдами, – дорогие шапки, зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны и шубы загорелись на снегу под осыпанными инеем плакучими березами. Вбежала сваха, махнула трехаршинными рукавами. – Готова невеста?

В клубах ладана плыл патриарх и по сторонам его митрополиты и архиереи. Множество торговых палаток были безлюдны за поздним временем. В темноте многие стрельцы ушли по дворам. Втроем, торопливо, кое-как одели царя. Ширмы, за которыми до тех пор был скрыт стол, быстро убрали. Милая мамочка, позволь мне побыть здесь еще минуточку, одну только минуточку!

Полно, полно, милая моя детка, успокойся! Уже когда подали ливерные колбасы, гости заметили, как все больше и больше бледнел король, как он возводил очи к небу. У самых дверей моей лавки с игрушками он поставил мешок наземь, чтоб легче было действовать, так как у него произошла стычка со здешним продавцом орехов, который не мог потерпеть чужого торговца.

Простой народ весьма неучтиво называл их воротами обжор-студентов. Вскоре послышались стоны, так как в суматохе какой-то рыбак сшиб голову брамину, а Великого Могола чуть было не задавил паяц. Вы изволили вымолвить, что не отвергли бы меня, как гадкая принцесса Пирлипат, если бы из-за вас я стал уродом.

Землею этой Василий, сын Волков, в позапрошлом году был поверстан в отвод от отца, московского служилого дворянина. Те – кормят… Ивашка и Цыган, стоя в сумерках на дворе, думали. Везде – кучи золы, падаль, битые горшки, сношенное тряпье, – все выкидывалось на улицу. Тут его выкрикнул длинный дьяк, махая бумагой.

Над Алешкой кто-то присел, потыкал пальцем в голову: – Эй, ты кто? На дворе, на крыльце не протолкаться. Вместе со скотом мальчики дошли до круглой башни Боровицких ворот. Вдруг: «Стой!» – отталкивал мальчишек и кому-то грозился, топал разбухшим валенком. Пришлось подождать. Имена забыты тех горьких дев.

Сюда не то что простому человеку с оружием подойти, а боярин оставлял коня у ворот и месил по грязи пеший, ломил шапку, косясь на царские окна. Стрельцы, уставя копья, кинулись за ним. По деревням мужики с бабами водили хороводы. Думный дьяк Шакловитый прочел сказку о его винах. Сроду Алексашка с Алешкой столько не наживали.

У стольников дремоту как рукой сняло. Вздыхали – что, мол, вот земля обильна и всего много, а торговля плоха, обширны боярские вотчины, а продавать из них нечего. Ее мучила нужда скрывать любовь к Василию Васильевичу. О, такая дочь принесет в дом богатство. По плечи голая, точно высунулась навстречу ему из пышного, как роза, платья.

Пылали страшные звезды. Господь послал нам великое несчастье… На сотни верст – ни корма, ни воды. Ростом почти с Петра, но шире в плечах, тонок в поясе. В Москве только и говорят теперь и спорят, и бедные и богатые, в палатах и на базарах, что о хлебе: при коих словах он пресуществляется? Скоро подали лошадей, и Петр велел князю сесть в сани, – повез его к Лефорту.

Понимая приличие, Бровкин стал креститься. Зовите поезжан… Караваи берите, фонари зажигайте… Девки-плясицы где? За дверями ударили бубны и литавры. Здесь казаки привели к Василию Васильевичу «языка» – крепенького, лоснящегося от загара краснобородого татарина в ватном халате. Как ни ластись, – все чего-нибудь найдет, что не ладно… Почему, мол, тоща?

Ком грязи ударился в грамоту… «Стража!» – закричал чтец, загородясь рукой… Тыртов, раздвигая конем народ, стал пробираться к кривому. Возгласами архидьякона наполнялся, как крепким вином, весь собор. Направо, у длинной избы Стремянного полка, сидели люди с секирами. Иные спали. Подскакало еще человек двадцать стольников и офицеров.

Мари была очень послушной, разумной девочкой, и потому мама могла спокойно оставить ее еще на полчасика одну с игрушками. Едва Щелкунчик прыгнул на пол, как вновь поднялся визг и писк. Несколько дней ей пришлось лежать в постели и глотать лекарства, хотя, если не считать боли в локте, она почти не чувствовала недомогания.

В эту минуту мешок переехала тяжело нагруженная фура. Мари нисколько не жалела о сластях: в глубине души она радовалась, так как думала, что спасла Щелкунчика. Вскоре ее овеяли сладостные ароматы, которые струились из чудесной рощицы, раскинувшейся по обеим сторонам. Это тот рок, который властвует над этим веселым народцем, и жители так его боятся, что одним упоминанием его имени можно угомонить самую большую сутолоку, как это сейчас доказал господин бургомистр.

Полная версия предоставлена нашими спонсорами. Поместный приказ поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, и при них крестьян приписано тридцать семь душ с семьями. Спешить некуда. Алешка, держа вожжи, шел сбоку саней, где сидели трое холопов в бумажных, набитых паклей, военных колпаках и толсто стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах с высокими воротниками – тегилеях.

Патриарх поднялся и долго глядел на царя. Алешка выпростал один глаз. Много виднелось стрелецких кафтанов – красных, зеленых, клюквенных. У чугунных пушек дремал в бараньем тулупе немец-мушкетер. – Тут иди сторожко, тут царь недалеко, – сказал Алексашка. Шли за реку, к Серпуховским воротам. Бедные – не гордые.

Наутро, взяв лотки с пирогами, мальчики вышли на улицу. Стояли, глядели. Царица дико завизжала. На посадах народ заплывал жиром от лени. Иван Андреевич закричал с яростью: «Ложь! С тех пор они повадились ходить на берег Яузы, но Петра видали только издали. Выстраивая долговязых парней с топориками, Петр опять рассердился, что его плохо понимают.

Воевать бы моря, да не под силу. Молчу же… Ничего не могу, – скажут: еретичка. Она – жестокая и решительная женщина… Теперь она собирает двести тысяч войска воевать крымского хана. Опять дикое смущение схватило его за горло. Побежал… Освещенные окна дома, огоньки плошек, транспаранты поплыли кругом.

Не боюсь смерти, но боюсь сраму. Куда Петр, туда и он. Головы идут кругом, – не знают – как и молиться, чтоб вовремя угодить к пресуществлению. За столом на высоком стуле сидел Никита Зотов, в бумажной короне, в руках держал трубку и гусиное яйцо. И опять лезут иноземцы, норовят по локоть засунуться в русский карман… Что тут придумать?

Невесту покрыли поверх венца белым платом, под ним руки ей сложили на груди, голову велели держать низко. Борис Голицын резал караваи и сыр и вместе с ширинками раздавал по чину сидящим. Василий Васильевич поднес платочек к носу, чтобы не слышать бараньего татарского смрада, приказал допросить. Что же ты: затхлая или, может быть, дура тоскливая, что от тебя мужу, как от чумной язвы, на край света надо бежать?..

Но Цыган только ощерил на него осколки зубов и пропал. Сие был Третий Рим. Волкову было приказано (посылался за пустым делом в Кремль) осмотреть, что делается в городе. Для чего не посланы на заставы? Осторожно выбрались из рощи. На зеленой, усеянной цветами лужайке стоял замечательный замок со множеством зеркальных окон и золотых башен.

Ах, ведь под большим столом собрались несметные полчища злых мышей, и впереди всех выступает отвратительная мышь о семи головах! Мари тщетно раздумывала, что бы это могло быть, но ничего не приходило ей в голову. Но когда подали кровяную колбасу, он с громким рыданьем и стонами откинулся на спинку кресла, обеими руками закрыв лицо.

Но что она почувствовала, когда на следующую ночь у нее над самым ухом раздался писк и визг! Ах, как бы мне хотелось побыть здесь! Громкий крик удивления — нет, крик восторга вырвался у Мари, когда она вдруг очутилась перед замком с сотней воздушных башенок, светившимся розово-алым сиянием. О превосходная мадемуазель Штальбаум, осчастливьте меня вашей достойной рукой!

Василий поставил усадьбу, да протратился, половину земли пришлось заложить в монастыре. Хорошего ждать неоткуда. Это были ратники Василия Волкова. Ни шапки, ни сбруи… Алешка тихо голосил, бредя по площади. Отмахнул черные рукава и, широко осенив его крестом, начал читать отходную. Кобели неподалеку опять зарычали.

По крутому берегу Неглинной, по кучам золы и мусора они добрались до Иверского моста, перешли его. По дороге узнали, как его зовут: Федька Заяц. Отрок опять явился, поманил пальцем: – Заходи. Скрипнула половица. Свежо было майское утро. В грудь бил надрывно голос Ивана Великого. Растопыренное тело Долгорукого полетело и скрылось в топчущей, рвущей его толпе.

Не будь меня, – давно бы в Москве по колена в крови ходили…» Трудно было боярам решиться пролить кровь столь древнего рода. В конце лета он ухитрился все-таки купить у цыган за полтинник худого, с горбом, как у свиньи, медвежонка. И вдруг заткнула уши. Во дворце поднялся переполох. К тому же мало поворотливы были русские люди.

Такие беседы бывали по вечерам на подметенной площадке перед дверью аустерии Иоганна Монса. Он шел впереди гостей, рядом с Лефортом, к дому, по-журавлиному поднимая ноги. Он схватился за голову, широко раздвинул ноги. – Идем, я покажу, где она, – проговорил сзади в ухо вкрадчивый голос. Передовые полки уходили далеко вперед, не встречая живой души.

Бить ли на барабане, стрелять из мушкета, рубить саблей хворостину, – ему нипочем. И никакой хитростью схватить его нельзя. Петр без смеха поклонился ему и просил благословить, и архипастырь с важностью благословил его на питье трубкой и яйцом. Пятьсот тысяч рублей на войну с ханом выложи, – Голицын без денег не уедет… Ишь, ловко поманил тремя миллионами!

Евстигнея Аникитовна тихо заголосила. Тогда слуги внесли вторую перемену. С языка сорвали халат, – ощерив мелкие зубы, татарин завертел сизообритой головой. Евдокия сердито окунула перо. От бродящего божьего человека узнали, что в соседних деревнях действительно вернулись. Кто-то схватил за узду: «Вот этого бы раздеть!..» Кто-то шильцем кольнул коня, – тот забил, храпя, – взвился.

Сонное житье там кончилось. В Кремле все готовы, а у вас и костры не горят! В стороне Москвы мерцало слабое зарево и будто слышался набат. Заиграла музыка, двери и окна распахнулись, и все увидели, что в залах прохаживаются крошечные, но очень изящно сделанные кавалеры и дамы в шляпах с перьями и в платьях с длинными шлейфами.

И тотчас же барабанщик начал выбивать дробь искуснейшим манером, так, что стеклянные дверцы шкафа задрожали и задребезжали. О, крестный, какой ты гадкий! Все повскакали из-за стола. Мне это показалось загадочным, но я нашел у себя в кармане как раз такой цванцигер, какой он просил, купил орех и позолотил его.

Щелкунчик ударил в ладоши, и тотчас же явились крошечные пастухи и пастушки, охотники и охотницы, такие нежные и белые, что можно было подумать, будто они из чистого сахара. Там и сям по стенам были рассыпаны роскошные букеты фиалок, нарциссов, тюльпанов, левкоев, которые оттеняли ослепительную, отливающую алым светом белизну фона.

В необычайно веселой игре Куриная месть. Монахи дали денег под большой рост – двадцать копеечек с рубля. Конечно, старики рассказывают, прежде легче было: не понравилось, ушел к другому помещику. Позади холопы вели коней: Васильева – в богатом чепраке и персидском седле и Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо.

Софья схватилась за затылок и закричала пронзительно, дико, – завыла низким голосом. Мальчик разглядывал Алешку по-собачьему, – то наклонит голову к одному плечу, то к другому. За что?..» Там, в кабаке, в чистой избе стояли стрельцы и гостинодворцы. Над городом волоклись серые тучи. Калитку отворила рябая баба с вытекшим глазом.

Софья вскинулась, пронзительно глядя на дверь, будто влетит сейчас в золотых ризах огненнокрылый погубитель. Сизые лужи. Брала оторопь. Матвеев и царица подались к двери. Эх, были, да прошли времена!.. Василий Васильевич сидел белее снега. Алешка стал его водить за кольцо. Мужики в крепостце выкатили дубовую пушку, которую по строгому приказу царицы заряжали – чем помягче: пареной репой или яблоками, и выстрелили.

Жили по-медвежьи за крепкими воротами, за неперелазным тыном в усадьбах на Москве. День и ночь буду тебя поминать в молитвах, все колени простою, все монастыри обойду пешая, сударь мой… Вернешься победителем, – кто тогда слово скажет? В сводчатых палатах Дворцового приказа – жара, духота, – топор вешай.

Перелезли через забор, нарвались на собак, через изгороди, выскочили на площадь к мельнице перед аустерией. Видимо – татары заманивали русские полчища в пески и безводье. Воеводы, полковники, атаманы, подумав, ответили: – Отступать к Днепру, не мешкая. Поначалу все думали, что быть ему царским шутом.

Тогда все (человек двадцать) запели гнусавыми голосами ермосы. Решили дело. Как и подобает господину, – брови гневно сдвинуты, глаза строгие, пронизывающие… – Чего привез? Вбежал Ларион, неся перед собою, как на приступ, благословляющий образ. Никто из Лопухиных, чтобы не показать, что голодны, ничего не ел, – отодвигали блюда.

Что ни день – письмо от жены или матери: без тебя, мол, скучно, скоро ли вернешься? Бровкин с семьей ужинали на дворе, хлебали щи с солониной. Свистнули по-разбойничьи. На царском месте под алым шатром стояла Софья. Петр прискакал с Переяславского озера, как подмененный. Где Овсей? Петр скакал, бросив поводья, – треухая шляпа надвинута на глаза.

Она все еще баюкала укутанного в носовой платок Щелкунчика. Где эти негодяи трубачи? Я отлично видела, как ты сидел на часах и свесил на них свои крылья, чтобы часы били потише и не спугнули мышей. Лейб-медик тщетно пытался нащупать пульс у злосчастного короля, которого, казалось, снедала глубокая, непонятная тоска.

На следующее утро она подошла к шкафу и печально поглядела на сахарных и адрагантовых куколок. Хотя они и гуляли по лесу, Мари их раньше почему-то не заметила. Совсем недавно замку грозила большая беда, а может быть, и полное разорение. И Мари тут же стала невестой Дроссельмейера. Первая разборка тебе предстоит делать именно это.

Ныне это заказано, – где велено, там и живи. Михайла сидел, насупившись. Михайла промерз в седле, не евши весь день… Солнце клонилось в морозную мглу. К патриарху подбежал Языков, припал и потянул за руку. Луна из-за крыши сарая светила ему на большеглазое лицо. В тесноте надышали, – с окошек лило ручьями.

Зачем?» – кинулся было он к ним, но махнул рукой и пошел в избу. Заробев, истово перекрестился на угол, где образа завешены парчовым застенком с золотыми кружевами. Губы задрожали, – опять облокотилась о бархатный подлокотник, опустила на ладонь лицо. На березах – пахучая листва. И тогда выскочили перед толпой бойкие людишки. – Ребята, чего рты разинули?

Раскольники читали соловецкие тетради – о том, как избежать прелести никонианской и спасти души и животы свои. Тот во весь конский мах поскакал через село к шелковому шатру царевны Софьи и тем же махом, топча кур и малых ребят, вернулся. «Правительница-де приказала не сомневаться, кончать князя». Алексашка пел, плясал, боролся с медведем.

Вдали над черным Сокольничьим бором появилась тускловатая мрачная звезда. В день отстаивали три службы. Вытянулся с коломенскую версту. За длинными столами писцы, свернув головы, свесив волосы на глаза, скрипят перьями. Они хватили с присвистом плясовую. Наверху светилось длинное окошко. Все чаще попадались высохшие русла оврагов.

У Петра вспыхнут глаза. – Верно! Говорят: на второй поход и последнюю шкуру сдерут. Князь Приимков-Ростовский, страшась перед царем показать невежество, тайно закрестился под полой шубы, тайно отплюнулся. Иные вытирали пот, иные вертели пальцами, отдувались. Ивашка поклонился в снег и, вынув из-за пазухи письмо от управителя, подал.

Сейчас же внесли третью перемену, и сваха громко сказала: – Благословите молодых вести к венцу. К вечеру развернутое войско, с конницей на правом и левом крыле, с обозом и пушками посредине, двинулось на татар. Сходили бы вместе к Троице… Скука старозаветная! И громче: – Мотри, у нас кобели злые, постерегись.

По правую руку ее – царь Иван, – полуприкрыл веки, скулы его горели на больном лице. О прежних забавах и не заикнуться. Послать в слободы! Время от времени он ожесточенно хлестал плетью по конской шее. Фриц положил локти на стол и долго рассматривал чудесный замок с танцующими и прохаживающимися человечками.

Почему они не трубят?— закричал в сердцах Щелкунчик. Я отлично слышала, как ты позвал мышиного короля. Наконец после долгих уговоров, после применения сильных средств, вроде жженых гусиных перьев и тому подобного, король как будто начал приходить в себя. Поверьте, мы нашли не только орех Кракатук, но и молодого человека, который разгрызет его и преподнесет принцессе ядрышко — залог красоты.